Who Needs Shelter / Найти убежище

      Эмма просто взрывается от ярости, и всё заканчивается тем, что Реджина безуспешно пытается удержать её в объятиях. Всё это ужасно. Точно так же, как в последний раз, когда они стояли там без сына, когда Генри пришлось страдать из-за неё.

__________

      Эмма выскальзывает из кровати на рассвете. Сдавленно шипит, когда холодный воздух обжигает обнажённую кожу и, подхватывая с пола разбросанную одежду, принимается в спешке одеваться. Реджина наблюдает за ней из-под опущенных ресниц. Она лежит на своей половине кровати, свернувшись калачиком и натянув одеяло до самого подбородка. Кожа на внутренней стороне бедра всё ещё липкая, мышцы ноют, под левой грудью слегка саднит, а всё тело жаждет принять душ, чтобы смыть засохший пот. Но Реджина не сдерживает улыбку, когда Эмма, ударившись мизинцем о кровать, громко выругивается.       — Осторожнее, — бормочет она.       Эмма застенчиво улыбается в ответ.       — Прости… Я не хотела тебя разбудить.       Реджина переворачивается на спину и, вытянувшись, шевелит пальцами на ногах.       — Мм, значит, ты собиралась сбежать из моей постели, не сказав ни слова? — застенчивое выражение на лице Эммы сменяется страхом, а уже в следующее мгновение она показывает язык. Реджина испускает низкий гортанный смешок. — Изящная и остроумная, — беззлобно смеётся она, — и за что мне такое счастье?       Эмма с улыбкой качает головой, а потом, швырнув куртку обратно на пол, забирается на кровать. Её ладони упираются в матрас чуть выше плеч Реджины.       — Ты забыла «стильная и прекрасная».       Реджина выразительно закатывает глаза, но улыбается, когда Эмма целует её.       — Точно не прекрасная.       — Нет?       — Ни капельки, — бормочет она и тянется, чтобы поцеловать в ответ, но Эмма не даётся. Оседлав бёдра, она начинает бесцеремонно стягивать одеяло. — Нет! — визжит Реджина. — Холодно!       — То есть моя задница может мёрзнуть, а твоя нет? — она цепляется в край пододеяльника, и Эмма пытается расцепить её пальцы, а когда не получается, склонившись, легонько ударяет по ним языком и покусывает костяшки.       — Моя слишком милая, — возражает Реджина и отталкивает лицо Эммы, что и становится главной ошибкой. Как только пальцы правой руки выпускают ткань, с неё рывком срывают одеяло. — Эмма! — вскрикивает она, но через мгновение причин жаловаться не остаётся.       Эмма, словно загипнотизированная, наклоняется ближе, покрывает тёплыми сухими поцелуями кожу вокруг сосков. Проводит языком по отметине под грудью. — Не больно? — спрашивает она. Дыхание у неё влажное и горячее.       Реджина прикусывает её нижнюю губу и, окинув себя взглядом, видит гематому глубокого красного цвета с едва заметными отпечатками зубов.       — Немного, — она выдыхает, когда Эмма, закрыв глаза и набрав побольше воздуха в лёгкие, накрывает место укуса губами. — Мне нравится.       Эмма застывает. Её глаза распахиваются.       — Сильно? — спрашивает она, но ответа не ждёт. Снова скользит губами по коже Реджины, слегка царапает зубами отметину и всасывает.       Реджина выгибается, когда проворные пальцы пробегаются по рёбрам и дразнят соски. Она хватается за плечи Эммы, зарывается пальцами в спутавшиеся волосы, цепляется за ткань свитера.       — Что такого случилось, — она осекается на вздохе, когда Эмма снова всасывает кожу и выпускает с неприличным звуком, — что ты убегаешь без единого слова?       Эмма только посмеивается и продолжает любоваться проделанной работой. Усевшись поудобнее, она хватается за подол свитера и стягивает его через голову.       — Нам не нужны слова, — тянет она, и глаза у неё такие лучистые, что у Реджины просто не остаётся выбора. Приподнявшись, она целует её, проводит подушечками пальцев по ямочкам на пояснице, прослеживает царапины на плечах и снова впивается страстным поцелуем в губы. Эмма, растеряв остатки терпения, расстёгивает и отбрасывает в сторону бюстгальтер. Они больше не вспоминают о холоде, не сейчас, когда Эмма стонет ей прямо в губы, а сама она сжимает и ласкает её грудь.       — Иди сюда, — бормочет Реджина, отстраняясь, и Эмма подчиняется. Прижимается животом, ёрзает в попытке спихнуть с кровати сбившиеся простыни. — Иди сюда, — повторяет она, и Эмма, рассеянно поцеловав её, тянется за одеялом, чтобы укрыться.       Они быстро согреваются, обстановка стремительно накаляется, но Реджина смакует её, от души наслаждается каждой секундой происходящего. Она оставляет влажные поцелуи на шее, постанывая каждый раз, когда блуждающие пальцы касаются особенно чувствительных точек на теле. Эмма неустанно двигается, пока Реджина не раздвигает ноги чуть шире и не обхватывает её бёдра. Встречные движения становятся всё более хаотичными и жёсткими, и не ожидавшая такого отклика Реджина задыхается, когда чувствует, как жёсткий джинс размазывает её влагу, а холодная металлическая кнопка задевает клитор. Эмма смеётся в ответ на сорвавшийся с её губ стон и лишь сильнее прижимается к ней.       — Ещё, — приказывает Реджина. Улыбнувшись, Эмма снова дёргает бёдрами, но нежнее, чем в прошлый раз. И это правильно. Эмма всегда и всё делает правильно. Из её груди вырывается дрожащий вздох, но Эмма не останавливается. И когда Реджина втягивает воздух, прижимается щекой к её щеке и говорит: — Сильнее, — она, скользнув губами по ключице, подчиняется.       Они обмениваются ленивыми поцелуями, касаются друг друга почти невесомо, но уверенно. Реджина знает, что нужно легонько провести ногтями вдоль подтянутого бледного живота, зацепить соски и грудь, а потом жёстче — по предплечьям, плечам, бёдрам и заднице. Она знает, в какой момент нужно приподняться и убедиться, что Эмма не занимает позицию, которая может навредить её спине, в какой — быть нежной, сжать бёдра вокруг талии, в какой — надавить сильнее и перевернуть их обеих. Она проводит языком по шее Эммы, опускаясь ниже, и расстёгивает дрожащими пальцами джинсы. Ей хочется подольше поиграть с молнией, но разве можно сопротивляться, когда Эмма так соблазнительно хнычет?..       Звонок будильника, пронзительный и неприятный, взрывает тишину. Эмма что есть силы ударяет по нему в попытке заткнуть и почти сбрасывает с прикроватной тумбочки.       — Не обращай внимания, — выдыхает она.       Реджина улыбается, но успевает стянуть джинсы всего на несколько дюймов, как снова оживает будильник. Эмма лупит его, но слишком поздно, потому что Реджина выпрямляется. Она картинно надувает щёки, а потом, когда назойливый сигнал раздаётся в третий раз, хмурится. Реджина, посмеиваясь, выключает будильник и падает на матрас рядом с ней.       — Тебе нужно принять душ, — подтянув ноги, она упирается коленями ей в бедро.       — Трахала я душ, — ворчит Эмма. Поворачивается, скользит ладонью по её голени и пытается снова притянуть к себе.       — Тебе нужно на работу, — отвечает Реджина, но всё равно отвечает на поцелуй.       — Трахала я работу.       — Тебе нужно отвезти нашего сына на занятия.       — Трахала я… — Эмма осекается и кривится: -… себя, — она со вздохом падает на спину.       Реджина смеётся, хрипло и отрывисто.       — После своей рабочей смены, дорогая.       Возможно, это не самый умный её поступок, потому что Эмма внезапно отбрасывает одеяло и резко встаёт на ноги. Реджина тянется, чтобы снова укрыться, когда её хватают за лодыжки и тащат к краю кровати.       — Эмма… что… — выдыхает она, когда Эмма подхватывает её в попытке приподнять. Это неожиданно и ново, и Реджина вскрикивает, цепляясь за её плечи, чтобы не упасть. — Какого чёрта ты творишь?!       — Собираюсь в душ, — коротко отвечает та, а потом улыбается. — И ты со мной, — подмигивает. — Обещание.       Реджина смеётся так сильно, что даже не обращает внимания на то, что по дороге в ванную комнату её два раза чуть не уронили.

***

      Следующий звонок из больницы застаёт Реджину в тот самый момент, когда она собирается поставить пироги в духовку. На календаре канун Рождества, и Генри, видимо, наобещал Дэвиду и Фреду, что она приготовит один из своих фирменных пирогов с орехами пекан и бурбоном. Как пить дать, сын старается главным образом ради Эммы, поэтому она не может отказать. Прошло… чёрт знает сколько времени с тех пор, когда она выпекала что-то в последний раз, и пора начинать завязывать с постоянными напоминаниями себе, что все ингредиенты хороши, безопасны и нетоксичны, что готовит по просьбе. Её попросили. Всё хорошо.       А потом раздаётся звонок из больницы, и ничего хорошего не остаётся вообще.       Они не позволяют Реджине увидеть сына. Генри всё ещё не пришёл в сознание, его зашивают, и она почти сходит с ума от одной только мысли, что ему нужны швы и зачем… Медсестра беспорядочно хватает за руки в отчаянной попытке удержать её, а потом переключается на вбежавшую в приёмный покой Эмму, которая кричит, требует врача и, честно говоря, до чёртиков пугает всех окружающих.       — Шериф, — терпеливым голосом говорит медсестра. — Шериф, доктор Гулливер обрабатывает раны вашего сына…       — Гулливер?! Из долбанного путешествия?! Моему сыну накладывает швы хренов лилипут, который, укурившись грибами, настрочил книжонку?!       — Шериф, он выдающийся врач и выше вас…       Стеклянные створки двойных дверей разъезжаются в стороны, и в приёмный покой входит смутно знакомый мужчина, очень знакомый… лесоруб! Майкл Тильман. У него шокированный и в то же время слегка испуганный взгляд. Его пальцы крепко сжимают плечо Николаса, на которого сначала ни одна из них не обратила внимания, а стоило бы.       — Ник? — шепчет Эмма. Огибает опешившую медсестру, делает шаг навстречу Тильманам и замирает, когда Майкл тянет сына на себя. Реджина молча разглядывает пацана: перепачканная кровью рубашка, порезы и синяки на лице, разбитые в кровь костяшки, но он сам стоит на ногах. Он идёт домой. Им не дают посмотреть на Генри, а его «друг» идёт домой. — Ник, они… Ты был с Генри? Ты видел, кто его так?       Реджина хочет оттащить её, вклиниться между ней и правдой, но не может заставить себя пошевелиться. Всё тело горит огнём, и она просто не может, не может, не может…       Эмма тем временем связывает все ниточки воедино. Её взгляд меняется, и она с явным усилием делает ещё один шаг, ужасный и поразительный, и Реджина чуть не падает в попытке остановить её.       — Эмма… Эмма… — шепчет она, но всё тщетно.       Эмма смотрит на Майкла, потом на Ника, а потом всем телом подаётся им навстречу.       — Он твой друг, — шипит она сдавленно, — он приводил тебя домой, вонючий ты засранец, он твой друг!       Реджина хочет схватить её за запястье и обнять за талию, чтобы оттащить, но стоит ей протянуть руку, как Майкл спешно заслоняет сына собственным телом. Эмма просто взрывается от ярости, и всё заканчивается тем, что Реджина безуспешно пытается удержать её в объятиях. Всё это ужасно. Точно так же, как в последний раз, когда они стояли там без сына, когда Генри пришлось страдать из-за неё.       — Здесь нет магии, — Эмма высвобождает запястье из её хватки. — Здесь нет магии, — повторяет она и берёт себя в руки. — Ты не… За что ты с ним так? Чем он тебе не угодил?       Реджина не смотрит на Тильманов. Она знает, что увидит, поэтому не сводит взгляда с Эммы и просто ждёт. Когда прекрасные изумрудные глаза встречаются с её собственными, она замечает, что привычный огонь… он померк. У Эммы такой печальный и смиренный взгляд, что Реджина невольно поёживается.       Снова открываются двери, на пороге возникает седеющий мужчина в помятой форме.       — Генри Миллс? — громко произносит он. И Эмма крепко сжимает её руку.

***

      Генри устроили в палате интенсивной терапии с видом на больничный двор. Широкие светлые окна и пустая кирпичная стена напротив. Это единственное, что способен зафиксировать разум Реджины, потому что всё остальное не имеет никакого значения. Сама палата не имеет никакого значения. Для неё важно лишь то, что грудь сына поднимается и опускается без помощи медицинских аппаратов, что мониторы слева от больничной койки вспыхивают зелёным каждые шестьдесят секунд. Что на его лодыжке гипс, что нога и рука зафиксированы, что на подбородке — шов, а рёбра крепко обмотаны эластичным бинтом. Что в один прекрасный момент сын обязательно придёт в себя.       Эммы нет. Она достаточно времени провела в больнице. Поддерживала, пока Реджина обливалась слезами, а потом долго и нудно общалась на пониженных тонах с доктором Гулливером в попытке выяснить, каким тупым предметом могли быть причинены повреждения Генри. Затем невесомо коснулась костяшками челюсти сына, поцеловала в щёку и хрипло прошептала что-то неразборчивое. Выпрямившись, она коротко улыбнулась своей застенчивой мягкой улыбкой, а потом ушла вместе с Мулан.       Реджина безумно хочет, чтобы Эмма сейчас была рядом, но понимает, что так будет лучше. Прямо-таки физически чувствовалось, как кончики пальцев шерифа вибрировали от ярости, и она наверняка попытается предпринять что-нибудь, чтобы покончить с этим раз и навсегда. Да без разницы что. Плевать на последствия. Пусть даже всем членам команды по лакроссу придётся отправиться в колонию для несовершеннолетних. Если бы только здесь была магия…       Из размышлений её выдёргивает щелчок открывающейся двери. Мгновением позже на пороге палаты появляется Дэвид в инвалидной коляске, объезжает вокруг кровати и останавливается рядом со стулом, на котором сидит Реджина.       — Привет, — тихо говорит он.       — Привет.       — Эмма позвонила, — и Реджина, ощутив, как её губы искривляет грустная улыбка, кивает. — Снежка принесёт нам кофе… Ты ведь не против?       — Кофе не помешает, — в тон ему отвечает она.       — Как он?       Реджина просматривает медицинскую карту: множественные гематомы, переломы рёбер, вывихнутая лодыжка, сломанная рука, десять швов, включая тот, что на подбородке, и черепно-мозговая травма средней тяжести… Врачи затрудняются сказать, когда Генри придёт в себя. Она умалчивает о предупреждениях Гулливера, сказанных неуверенным и словно бы осторожным тоном: афазия, алекситимия и дизартрия (1).       Внешне Дэвид старается выглядеть спокойным, но его состояние выдают пальцы, до побелевших костяшек сжимающие металлические ручки инвалидной коляски. Негромко попискивает монитор пациента, каждые полчаса измеряющий и записывающий показатели Генри, и Реджина мысленно подмечает, что давление поднялось от шестидесяти пяти до девяноста. Это хорошо.       — Не вини себя.       Она закрывает глаза и пытается найти в себе хотя бы каплю терпения. Эмма, по крайней мере, понимает, что каждое действие влечёт за собой реакцию, но иногда реакция начинается не сразу, а через некоторое время.       — Пожалуйста, не надо.       — Реджина, — в голосе Дэвида звучат решительные нотки, и когда она поднимает глаза, видит в его взгляде терпеливое понимание. Так смотрит Эмма, когда чувствует, что она напугана. — Ни одно преступление не может оправдать нападение на твоего ребёнка.       Реджина хмурится и отводит глаза. Глупыш. Как будто Эмма — единственный ребёнок, разлучённый с родителями из-за проклятия, а сами Чарминги — единственная пострадавшая семья.       — Я знаю о Тильманах. И Грэйс. И Барретах. И повторяю ещё раз. Ничего из этого не может оправдать случившегося с Генри. Не ты навлекла на него это.       Реджина снова вспоминает о Дереве Сожалений и о том, как их со Снежкой сбили с ног, а Дэвид и Эмма, как всегда, оказались один на один с врагами. Она вспоминает глухой удар и последовавший за ним хруст ломающихся костей, когда Прекрасного Принца впечатали в могучий ствол дерева, а потом, как будто этого было мало, на него всем своим весом рухнула Эмма. Она вспоминает широко распахнутый в беззвучном крике рот, пока боль не достигла своего пика, и Дэвид не потерял сознание. А потом вспоминает, что он всегда смотрел на Генри с любовью, обожанием и да, бывало, что с раздражением, но с гневом или горечью — никогда.       — Не у каждого в этом городе чистое сердце пастуха, — шипит Реджина и отворачивается, чтобы скрыть свою уязвлённость.       Отец Эммы явно настроен поговорить ещё, но в этот самый момент дверь со щелчком распахивается, и на пороге появляется Снежка. Она сжимает в руках пластиковый лоток с кофе, а у Реджины в голове мелькает несвоевременная мысль, что у Генри её глаза — сияющие цвета орешника и всегда полные эмоций.       — О… — только и произносит Снежка. Медленно приближается к кровати. — О, Генри…       В палате воцаряется гнетущая тишина. Белоснежка не сводит с подростка внимательного взгляда, но у Реджины нет сил смотреть на неё… она не может сдержать слёз, не может вынести сочувствия. Наверняка Снежка потребует подробный отчёт врача о состоянии внука, но и это ей не по силам. У неё осталась одна лишь уверенность, что Генри обязательно очнётся, что Эмма обезопасит сына со всех сторон, а сама она научится сращивать кости голыми руками. Никогда снова. Они обещали.       Чужие ладони ложатся на колени, и Реджина сквозь колготки чувствует, какие они холодные, а когда поднимает глаза, видит перед собой Снежку. Она поставила лоток с кофе мужу на колени, а сама преклонилась перед ней, не позволяя встать.       — Мне очень жаль, — шепчет Снежка. — Я плохо справилась с ситуацией, — продолжает она, а Реджина до крови прикусывает язык, потому что боль немного успокаивает. — Прости. Я должна была поступать по-другому… должна была делать больше для защиты Генри.       Реджине хочется кричать, хочется вырвать все до единой волосинки из пустой маленькой головы Снежки, но она не может. Никогда не могла.       — Да, — выдавливает Реджина. — Да. Ты не справилась. Ты должна была защищать его.       По щекам Снежки стекают слёзы, и она нервно сглатывает, но не отводит взгляд и даже не вздрагивает.       Измотанная Реджина сбрасывает её руки со своих коленей.       — Встань, ты испачкаешь пальто, — бросает она, указывая жестом на соседний стул.       Снежка молча подчиняется. Дэвид, не говоря ни слова, протягивает Реджине бумажный стакан, на котором написано её имя, и она, откинувшись на жёсткую спинку стула, принимается ждать.