Who Needs Shelter / Найти убежище

      В следующий раз тревожный звонок застаёт Реджину в тот момент, когда она вносит последние поправки в речь для предстоящего заседания городского совета и привычно пытается увильнуть от приглашения Кэтрин на ланч.       — Не самая лучшая идея, — повторяет она сказанное неделей раньше.       Кэтрин отвечает ей всё той же грустной улыбкой.       — Мы никогда не узнаем, если не попробуем, нет? — не сдаётся она.       От осознания, что кто-то может быть серьёзно нацелен на прощение её прегрешений, Реджина испытывает почти физическую боль.       — Кэтрин… — и в этот самый момент начинает вибрировать мобильный. Украдкой взглянув на экран, она мрачно хмурится, а потом, не позволив Кэтрин привести ещё один из своих бесконечных аргументов, спешит ответить: — Реджина Миллс, — представляется, чётко проговаривая каждое слово, и задерживает дыхание.       — Мисс Миллс, вас беспокоит Сандра из старшей школы Сторибрука. Произошло дисциплинарное нарушение. Директор хочет незамедлительно видеть вас или шерифа.       — С моим сыном всё в порядке? — Реджина медленно поднимается с кресла, и Кэтрин вместе с ней. Её лицо искажается, по нему пробегает тень тревоги, которая отзывается неприятным покалыванием в кончиках пальцев Реджины. — С Генри всё хорошо?       Сандра вздыхает.       — Мисс Миллс, шериф ясно дала понять, что я должна информировать вас о любых сообщениях от администрации школы, но она ни словом не обмолвилась о том, что я должна рассказывать вам о физическом состоянии её сына.       — Нашего сына, — отрезает Реджина в отчаянной попытке совладать с подступающей яростью. — Генри не пострадал?       — Хорошего дня, мисс Миллс.       Мгновение Реджина смотрит на мобильный, а потом поднимает глаза. Через левую руку Кэтрин переброшены их пальто, в правой — ключи от машины.       — Я тебя отвезу, — говорит она тихо. — Может, позвонишь Эмме?       Они договариваются встретиться в школе. Свон мчится с включёнными мигалками, снова бросает «Крайслер» в пожарной зоне, но на этот раз абы как, и выскакивает из машины. Даже не потрудившись выключить сигнальные огни, она заставляет себя улыбнуться Кэтрин, а потом, наплевав на все прежние договорённости, притягивает расстроенную Реджину в объятия.       — Пара синяков, всего лишь пара синяков, слышишь? — бормочет она. — У Генри пара синяков. Он в сознании.       Реджина упирается ладонями ей в плечи, отступает на два шага и мгновенно вся подбирается.       — Кэтрин, спасибо, что подвезла, — с этими словами она поворачивается к зданию школы.       — Если тебе что-нибудь понадобится… — бормочет Кэтрин, и Реджина не может не оглянуться, не может не встретиться с открытым и полным сострадания взглядом. — Обращайся… — но ничего не говорит в ответ.       Шериф вынуждена благодарить вместо неё, и это — явный перебор, потому что, кто такая, чёрт возьми, Эмма Свон, чтобы говорить от её имени? Особенно сейчас, когда пострадал Генри… И по чьей, спрашивается, вине?       Эмма нагоняет её в приёмной директора, проводит подушечками пальцев по локтю, но почти сразу отдёргивает руку.       — Боже, — шепчет она. — И это наш пацан?       Генри сидит на том же пластиковом стуле, что и в прошлый раз, прижимает к щеке пакет со льдом, а напротив него расположился крупный парнишка в футболке школьной команды по лакроссу. Он вдвое больше Генри и года на три старше. Его подбитый глаз уже приобрёл зловещий фиолетовый оттенок, под носом — засохшая кровь. Золотистые волосы растрёпаны, на чуть желтоватой коже лица и шее виднеются гематомы, оставленные явно кулаками Генри.       — Он огромный, — еле слышным шёпотом отзывается Реджина.       Они с Эммой замирают, держась за руки, и Генри пользуется возникшей заминкой, чтобы окинуть обеих матерей взглядом. Когда уголки его губ подрагивают, Реджина ловит себя на мысли, что сама не прочь хорошенько отделать засранца.       — В свою защиту скажу, что никогда не говорила Генри драться с медвежатами гризли, и ты это знаешь, — тараторит Эмма, — даже не пытайся приплести сюда ахинею с «твоим сыном».       Дверь кабинета распахивается.       — Шериф? — мерзостная Сандра жестом приглашает их пройти в офис Снежки. — Она ждёт вас.       Как и в прошлый раз, они останавливаются рядом с Генри, но сейчас сын избегает встречаться взглядом с Реджиной. Словно ему снова десять, и он хранит от неё секреты.       — Привет, — выдавливает он.       Реджина осторожно протягивает руку, чуть отодвигает пакет со льдом в сторону и прикусывает язык, чтобы сдержать рвущийся из горла всхлип. Эмма даже не пытается. Их пальцы одновременно исследуют синяки на скуле и челюсти. Генри сдавленно шипит, но не отстраняется, за что Эмма вознаграждает его невесомым поцелуем в макушку и крепким объятием.       Позади слышится шорох. Оглянувшись через плечо, Реджина видит коренастых мужчину и женщину, суетящихся над крепышом и бросающих мрачные взгляды в их сторону, но отреагировать не успевает. Эмма откашливается, привлекая её внимание, а потом отступает к открытой двери. Реджина опускает ладонь на шею Генри, слегка надавливает и проводит его в кабинет подальше от гнева и осуждения. Как только за ними закрывается дверь, Эмма на один короткий, но очень яркий момент накрывает её пальцы своими, чтобы усадить сына в кресло.

***

        Поездка домой проходит в абсолютной тишине. С того самого момента, когда они вышли из кабинета директора, Эмма не произнесла ни слова. Генри на месяц отстранили от занятий и добавили дополнительных сеансов по управлению гневом. А это тридцать дней летней школы, чтобы наверстать упущенное, на протяжении которых сын будет возвращаться домой напряжённым и измученным, спать урывками и просыпаться готовым защищаться.       Реджине безумно хочется закрыть глаза, заснуть и проснуться… в другое время. В другом месте. Там Генри ничего не угрожает, он всеми любим и не обязан изучать, как, а главное, по каким частям тела лучше всего наносить удары.       Эмма припарковывает автомобиль на подъездной дорожке, но не уезжает, а входит в дом вместе с ними. Потерянный Генри топчется на месте, не зная, оставаться или подниматься к себе, но когда Эмма всё так же молча шагает прямиком в кабинет, Реджина кивком отпускает сына.       — Поставь пакет в холодильник и иди умываться, хорошо?       Генри кивает, идёт на кухню, но у самого выхода из холла разворачивается и, бросившись обратно, крепко обнимает её за талию.       — Прости, мам. Я не… не хотел вас расстраивать.       Его слова отзываются непередаваемой болью.       — Ох, милый… — Реджина целует его в макушку. — Я понимаю. Ситуация очень непростая, и ты делаешь всё, что в твоих силах. Мы все делаем… — очень хочется сказать, что сын ни капельки не расстроил, да вот только правда в том, что это не совсем так. Но Реджина не знает, как это объяснить помягче. И когда Генри поднимается на второй этаж, она идёт в кабинет и осторожно прикрывает за собой дверь.       — Ещё слишком рано для выпивки? — спрашивает Эмма грубым и суровым голосом. Она сидит на диване, ссутулившись, и длинные волосы полностью скрывают её лицо.       — Смотря, что ты собираешься пить, — Реджина садится на край кофейного столика. Хочется дотянуться, приподнять пальцами её подбородок, но… ещё нет. Ещё не время.       — Даже не знаю. А какой напиток лучше всего подойдёт для случая «Мои поздравления, конченная, сынуля — твоя хренова копия»?       Если это очередная вспышка жалости к себе… Нет. Жалости нет места. Реджина, пытаясь подавить поднимающееся изнутри раздражение, до побелевших костяшек сжимает край столика.       — Неужели? — только и говорит она.       Эмма смеётся в ответ, а потом поднимает голову и заглядывает ей прямо в глаза. Реджина выдыхает. Это не жалость к себе. Это вообще не жалость.       — Учишь его защищаться, учишь, а он идёт и бьёт морду самому здоровому пацану в школе? Да, Реджина, это классическая Эмма Свон во всей красе.       Реджина лишается дара речи, правда, всего лишь на мгновение.       — А я думала, это отличительная черта Миллсов, — она пытается улыбнуться. — В конце концов, Генри победил.       Черты лица Эммы разглаживаются, уголки губ поднимаются вверх и вот оно волшебство: острое напряжение между ними исчезает.       — Иди-ка сюда, — и Реджина безропотно позволяет усадить себя на колено. — Спасибо за… всё, — с её губ слетает беззвучный вздох, в то время как Эмма продолжает бормотать в шею: — Мне следовало быть… Не знаю. Более деятельной? Но я просто… Я должна была быть с ним там. Сегодня. Спасибо тебе.       Реджина проводит пальцами по её щеке.       — Генри сожалеет, что расстроил нас.       — Блять.       Не самая уместная реакция на прозвучавшие слова.       — Не знаю, что нам теперь делать.       — Мы всё ещё можем использовать твои методы, — в ответ на вопросительное хмыканье Эмма запрокидывает голову и через силу улыбается. — Манипуляции и шантаж.       — Против детей?!       — Против родителей, — уточняет Эмма, но с такой интонацией, что становится понятно, она и сама понимает, как много препятствий поджидает их на этом пути. Они не знают имена всех детей, а теперь, когда Генри вышел виноватым, вообще оказались в невыгодном положении. Сбор информации займёт немало времени, которого у сына просто нет.       — Твои методы всегда были единственно верными, — Реджина касается губами уголка её рта. — Может… Может быть, всё получится? По крайней мере, Генри проявил сообразительность.       — С чего ты решила?       — Он выступил против самого сильного противника, отделал его на глазах остальных детей… — она осекается, осознав, что есть и другие вопросы, на которые им предстоит найти ответы. — Генри… представил себя альфой? — Реджина натыкается на понимающий взгляд зелёных глаз. — Он говорил с Руби?       Эмма задумчиво хмурит лоб.       — Возможно. Они болтали на днях в закусочной. Но я не думаю… Нет, Руби не раздавала бы советы, не поговорив с нами.       И это правда. А, может быть, им просто очень хочется, чтобы это оказалось правдой.       Реджина льнёт к Эмме всем телом, вжимая их обеих в спинку дивана.       — Ну, может быть, он просто догадался.       — Чёрта с два он просто догадался.       — Генри сам чертёнок.       Какое-то время они обе молчат. Да, Генри всегда был необычным ребёнком, но таким — никогда. Никогда.       — Что дальше? — накручивая на указательный палец прядь волос Эммы, спрашивает Реджина. Но, почувствовав, как напряглось тело под ней, понимает, что ответа не последует. Она и не настаивает. Прижимается лбом ко лбу Эммы, глубоко вдыхает и медленно выдыхает.

***

      Когда Генри, тихонько постучав в дверь спальни, входит, Реджина не откладывает книгу, а просто смотрит поверх очков на приближающегося сына.       — Привет, — бубнит он, прижимая к челюсти пакет со льдом.       — Привет, милый, — она с улыбкой качает головой. — Всё охлаждаешь?       — Ма сказала, ещё десять минут держать.       — Иди сюда, посиди со мной, — Реджина проводит рукой по левой половине кровати. В детстве Генри всегда настаивал на том, чтобы спать именно с этой стороны, аргументируя тем, что только тогда мать сможет отогнать плохие сны. Потому что доминирующей руке ничего не будет мешать.       Сын всегда задумывался о подобных вещах. О безопасности. О том, чтобы быть сильным.       Генри забирается на кровать, совсем как в далёком детстве, когда был пятилетним мальчишкой, и растягивается на пустой половине кровати. Затем поворачивается на правый бок, не убирая от щеки пакет со льдом, и смотрит на неё.       — Ты выпил ибупрофен?       Генри разжимает пальцы. На его ладони, раскрытой перед её лицом, лежат три таблетки.       Реджина смеётся.       — О, так ты пришёл ко мне, потому что слишком ленив, чтобы спуститься вниз и налить себе воды?       Генри кривится и показывает пальцем себе на челюсть.       — Мне больно, мама. Кто знает, может, я вообще не смогу спуститься по лестнице.       Реджина откладывает книгу и, наклонившись, целует его в висок. Ситуация ужасная, но всё это неважно, пока между ними царит взаимная любовь.       — Ну, конечно, ведь тебе так сильно была нужна помощь, когда ты спускался к ужину.       — А мне помогали, — возражает Генри. — Священные Боги свинины несли меня на своих крыльях.       Реджина снова смеётся и расчёсывает пальцами непослушные каштановые волосы.       — Я рада, что ты серьёзно не пострадал, — при этих словах сын заметно напрягается. — Драться с Тедди не самая твоя умная идея.       Генри ничего не отвечает, но с такой силой цепляется за её колено, что становится ясно — он всё понимает.       — Давай, садись и прими лекарство, — она подцепляет рукав его футболки большим и указательным пальцами, дёргает три раза, вынуждая подняться, а потом тянется к прикроватной тумбочке за стаканом воды. Генри делает небольшой глоток, запрокидывает голову и, забросив таблетки в рот, отпивает ещё два глотка.       Реджина забирает у него стакан и, немного пригубив воды, ставит его на место. Какая-то её часть ждёт, что Генри уйдёт, ведь он получил желаемое, а другая искренне радуется, когда он, устроившись удобнее, снова прижимается к ней и зажмуривается.       — Устал? — спрашивает она еле слышно.       Генри, не открывая глаз, кивает ей в плечо.       — Что происходит, когда люди умирают?       Реджина замирает, чувствуя, как откуда-то изнутри начинает подниматься что-то отдалённо похожее на панику.       — Что ты имеешь в виду?       — Ну… Что происходит с душой, когда люди умирают? — он не смотрит на неё, но продолжает крепко цепляться за её пальцы. — Рай и Ад существуют? И что определяет, куда именно мы отправимся после смерти? И как… В общем, это похоже на путешествие в Зачарованный лес или… или в Неверленд? Ну… через портал? А, может, это мир пустоты, куда просто попадаешь и… Мам, что происходит после смерти?       Реджина обнимает его в ответ и отвечает единственное, что приходит на ум.       — Я не знаю, малыш, — но уже через мгновение заговаривает вновь в попытке дать все ответы. — Некоторые люди, жившие в Зачарованном лесу, верили в существование Рая и Ада. Они считали, что хорошие люди отправляются на небеса, а плохие в преисподнюю, но понятия не имели, что происходило с теми, кто оказывался на перепутье. Там ведь ничего нет, верно?       Генри кивает и ещё крепче сжимает её пальцы в своих.       — А были такие, кто верил, что после смерти наша энергия… перераспределяется. Они утверждали, что наши души сливаются с какой-то медленно растущей материей, что возвращает нас в начало пути.       — Как при реинкарнации?       — Как при реинкарнации.       — И это происходит с каждым? Независимо от того, были они хорошими людьми или плохими?       — Со всеми, — подтверждает Реджина. — Но если человек принёс этому миру больше пользы, чем вреда, то он совершенствуется. Так, например, если ты родился крестьянином, то вернёшься принцем. Если принцем, можешь переродиться в… орла. Или лебедя.       Генри улыбается. Реджина чувствует его дрожащее дыхание.       — А что если… с тобой что-то случилось, и ты больше не можешь контролировать своё тело, и оно совершает плохие поступки?       Слова отзываются глухой болью, настолько сильной, что Реджина подавляет рвущиеся наружу рыдания и упирается подбородком в его макушку.       — Если Рай и Ад существуют, Генри, я не сомневаюсь, что каждый потерянный мальчишка отправился на небеса. А если реинкарнация… половина из них переродились принцами, а остальные учатся летать.       Генри ничего не отвечает, но продолжает тихонько лежать, пока не засыпает в её крепких объятиях.