Глава 8.
7 октября 2017 г., 00:02
— С тобой всё в порядке? — спрашивает Эмма грубым и напряжённым голосом, но Реджина, не поднимая глаз от сына, лишь крепче сжимает его ладонь в своих.
— Нет, — тихо отвечает она и ощущает прикосновение тёплых потрескавшихся губ на своей шее.
— Поговоришь со мной?
— Нет, — повторяет Реджина, но всё равно льнёт к Эмме всем телом.
__________
Когда Эмма возвращается в палату, без жетона, Генри уже крепко спит. Отключился от истощения и порядочной дозы обезболивающих. На душе у Реджины становится неспокойно. Пусть сын набрал немного мышечной массы, недостаточный вес никуда не делся. Генри всегда был очень хрупким мальчиком, он унаследовал от биологической матери замедленный обмен веществ. Возможно, процесс займёт немного… — С тобой всё в порядке? — спрашивает Эмма грубым и напряжённым голосом, но Реджина, не поднимая глаз от сына, лишь крепче сжимает его ладонь в своих. — Нет, — шепчет Реджина и ощущает прикосновение тёплых потрескавшихся губ на своей шее. — Поговоришь со мной? — Нет, — повторяет Реджина, но всё равно льнёт к Эмме всем телом.***
Едва начинаются приёмные часы, в больницу заявляются обвешенные покупками Чарминги. Пакетов море. По одному в каждой руке Снежки, ещё один свисает с её плеча, два других — на ручке инвалидной коляски, на коленях у Дэвида… они просто повсюду. Измученная бессонной ночью Реджина подталкивает Эмму плечом, а когда та, встрепенувшись, открывает глаза, кивком указывает на пакеты. — Какого хрена? — Эмма сразу переходит к делу. — Сочельник! — выпаливает Снежка. Реджина хмурится, и в тот же миг чувствует, как тёплые пальцы Эммы невесомо касаются её талии. — Тёмно-серый больничный цвет ни разу не праздничный. Одного быстрого взгляда на Генри достаточно, чтобы понять, что он всё ещё крепко спит. — Снежка, что за идиотиз… — Мы принесли украшения, — с улыбкой перебивает Дэвид, — и все подарки. — Что ты хочешь этим сказать? — Эмма со стоном потирает глаза. — Половина подарков в особняке… Мгновение Реджина переводил взгляд со Снежки на Дэвида и обратно. Кто-то из этих двоих, очевидно, освоил основные приёмы взлома и воровства. А потом она чуть щурится, увидев за плечом Дэвида продолговатую прямоугольную коробку, из которой торчит что-то подозрительно зелёное. — Мы и ёлку принесли. Искусственную, но большую, — губы Снежки растягиваются в знакомой улыбке, детской и восторженной, за которой при желании можно увидеть плохо прикрытое самодовольство, но Реджина слишком устала, чтобы пикироваться. На календаре Сочельник, а её малыш в больнице и… — Идиоты, — ворчит она. Слегка пинает Эмму по рёбрам. — Ты за них в ответе. — Ага-ага, — легко соглашается та, а лучезарная улыбка на тонких губах, которую она унаследовала от отца и передала сыну, почти пленит.***
Снежка первой замечает, что джинсы Эммы до колена заляпаны грязью, а рукава свитера запачканы расплывшейся от слёз тушью. Реджина, окинув её взглядом, соглашается: — Да. Тебе надо переодеться. — Нам надо переодеться, — Эмма жестом указывает на неё. — Ты так вообще при всём параде. До этой минуты Реджина едва обращала внимание на собственный внешний вид. Теперь же могла думать только о нём. В обтягивающем тёмно-синем платье чертовски неуютно, а от одной только мысли, что придётся снова нацепить каблуки… — Почему бы вам обеим не взять небольшой перерыв? Съездите домой, освежитесь, — предлагает Снежка, при этом не прекращая попыток набросить блестящую мишуру на табличку с надписью «выход». — А мы пока здесь всё украсим. Эмма и Реджина смотрят на Генри, а потом друг на друга. — Я бы приняла душ, — произносит Эмма тихо, почти застенчиво, словно ей стыдно признаться в своей слабости. И Реджина соглашается. С одной стороны, нужно сидеть в больнице на тот случай, если Генри придёт в себя, с другой же… Если они хотят что-то изменить в будущем, то должны начинать с себя, да и сын остаётся не один. — Час, не больше, — Реджина тянется за обувью.***
Реджина больше чем уверена, что Снежка, предлагая им съездить домой, подразумевала, что они будут "освежаться" по отдельности. Но стоило Эмме поджать губы и посмотреть на неё своими печальными зелёными глазами… — Думать вредно, — бормочет Эмма, прижимаясь губами к её плечу, и Реджина со вздохом качает головой, но позволяет ей смыть кондиционер с волос. — Я не… Ты знаешь, что я всегда тебя выслушаю, правда? — Да. Знаю. — Твои волосы приятно пахнут. Реджина улыбается, запрокидывает голову, касаясь затылком плеча Эммы, и зажмуривается. — Твои тоже. — Я никому не позволю тебя обидеть, — она невольно напрягается, но ничего не отвечает. Проворные пальцы замирают на её бёдрах. — Ты мне не веришь? Эмма раздражённо выдыхает и, отвернувшись, ударяет ладонью по стене душевой чуть выше переключателя горячей воды. — Ненавижу эту квартиру, — Реджина снова закрывает глаза, подставляет лицо под струи, чувствуя, что вода стала чуть горячее. — Знаю, — Эмма нежно целует её за ухом. — Я хочу на тебя разозлиться. Слова не должны были сорваться с языка с такой лёгкостью. Этого Реджина не хотела. — Почему это? — Эмма прижимается к ней всем телом, обвивает руками её талию. — Генри из-за тебя такой. Из-за тебя, твоей проклятой семейки, твоих дурацких комплексов героя и твоей абсолютной неспособности продумывать стратегии. Из-за тебя, Эмма. Приехала, осталась, ты — Спасительница, и… конечно… — из её груди вырывается смешок: — Генри так поступает, потому что хочет быть похожим на тебя. Эмма сжимает её в своих объятиях, и Реджина не понимает, почему она не уходит, ведь всё это произошло по её вине. — Ты — идиотка, — в тихом голосе отчётливо звучит: — «Он не должен быть похожим на нас? Не быть точной копией меня?» — и Реджине приходится повернуться, чтобы посмотреть на Эмму. — Ты научила Генри любить. У тебя он научился быть героем. Стены Реджины рушатся. Эмма подхватывает её, прижимает к груди, не обращая внимания на всхлипы, и оседает вместе с ней на пол душевой кабины. Трудно сказать, сколько времени они просидели вот так, но Реджине кажется, что прошла вечность, прежде чем она осознаёт, что Эмма, не умолкая ни на секунду, нашёптывает ей: «Пожалуйста. Пожалуйста, прошу тебя, пожалуйста. Ты научила Генри, а Генри научил меня. Пожалуйста». Реджина не до конца понимает, о чём просит Эмма, впрочем, возможно, она и сама толком не знает. Но что бы это ни было, единственное слово, которое ей удаётся выдавить из себя: — Хорошо, — она прижимается лбом к щеке Эммы, замирает на мгновение и повторяет: — Хорошо.***
Не доходя нескольких метров до палаты сына, Реджина пытается высвободить пальцы из крепкой хватки шерифа, но ничего не выходит. Эмма проводит свободной рукой вдоль её спины и, обняв за талию, притягивает ещё ближе. У них обеих красные, воспалённые от слёз глаза, а Эмма на обратной дороге так усердно тёрла бумажными салфетками нос, что он слегка опух. Реджина, взглянув на неё, не может сдержать короткой улыбки. Затем, чуть отстранившись, открывает дверь в палату, приветствует кивком Дэвида, который почти собрал несчастную ёлку, и переводит взгляд на его жену. Снежка смотрит на руку Эммы на бедре Реджины, но ничего не говорит, просто продолжает подвешивать бумажные снежинки к потолку. — Генри не просыпался, — сообщает она. Эмма кивает и, приблизившись к больничной койке, дотрагивается до здоровой руки сына. Крепко сжимает его пальцы, замирает на мгновение, а потом идёт помогать Дэвиду с ёлкой. Реджина забирается в ближайшее кресло и, сбросив кеды Эммы, плотнее кутается в тёмно-зелёную толстовку Генри. Поддавшись вперёд, она проводит пальцами по подбородку Генри, стараясь не задеть швы. Заметив, что на его ресницах образовалась корка, она хватает с бокового столика салфетки. Бережно промокнув нежную кожу вокруг глаз, она вытирает его лицо. Реджина предвидит, что когда Генри выпишут из больницы, у него появятся проблемы со сном. Сын может заснуть либо на животе, либо если он полностью вымотан, но из-за сломанных костей ему это удастся не скоро. Нужно будет обязательно поговорить с Гулливером об ежедневных упражнениях, световой терапии или о чём-нибудь ещё за исключением снотворного. Они проходили через что-то подобное два года назад. Генри не нравится снотворное. Из раздумий Реджину вырывает громкий звон, сопровождаемый небольшим шумом, и она, подскочив в кресле, оглядывается. В противоположном конце палаты сидящий в инвалидной коляске Дэвид закрывает лицо ладонью. На физиономии стоящей рядом с ним Эммы извечно глупое и неестественное выражение, как бы говорящее: «Упс», а на кафельном полу валяются три из четырёх металлических трубок. — Простите, — шепчет она. Реджина в ответ закатывает глаза, но снова не может сдержать короткой улыбки. Через полчаса и четыре неприятных инцидента, связанных с бедной ёлкой, Генри едва заметно шевелится. — Генри? — бормочет Реджина. Когда губы сына дёргаются вверх, она, не совладав с порывом, протягивает руку и вытирает уголок его рта. — Мам, — Генри шевелит здоровой рукой. Реджина крепко сжимает его пальцы и широко улыбается. — Я здесь, милый. У него очень крепкая хватка, как раньше, когда они прогуливались от школы до мэрии, и он делился каждой своей мыслью. — Есть хочу, — выдавливает Генри. — И пить. Прежде чем она осознаёт, из её горла вырывается негромкий и грубый смешок. — И я рада тебя видеть, — подтрунивает Реджина. На мгновение лицо сына расплывается в широкой и очень солнечной улыбке. — Есть вода. Не садись. Я всё сделаю, — с этими словами она хватает со столика стакан и соломинку. — Маленькими глотками, хорошо? — Шо, — Генри внимательно следит за каждым её движением, а когда она подносит соломинку к его нижней губе, мягко добавляет: — Спасибо. Эмма отрывается от созерцания полностью украшенной ёлки как раз вовремя, чтобы встретиться взглядом с улыбающейся Реджиной.***
Они окончательно теряются во времени и пространстве. Именно в этот момент появляется медсестра Фишер и выставляет всех на полчаса, объяснив Генри, что пришло время проверить катетер и сменить дренажный пакет. Реджина колеблется, вместе с ней колеблется и Эмма, а смущённый Генри кривится. На миг воцаряется неловкая пауза, которую нарушает Дэвид. — Слушай сюда, чемпион, — говорит он, — я тебе всё разъясню, ну, что тебе предстоит сделать, когда они вытащат… — Божеее, пожалуйста, не надо… — бурчит Генри. Его щёки становятся пунцовыми. Эмма, рассмеявшись, берёт Реджину за руку и чуть ли не силой разворачивает к двери. — Полчаса, — напоминает та медсестре Фишер и тут же получает успокаивающий кивок в ответ. Но выходит из палаты только после того, как Эмма показывает ей сотовый, на дисплее которого высвечивается время — четверть второго. Полчаса. Чем она, чёрт дери, будет заниматься полчаса, пока её славный малыш… — Реджина, — окликает Дэвид и, развернув коляску, подъезжает к ней и Эмме. — Не хочешь прогуляться за кофе? Внизу можно вечность дожидаться лифта, а когда он приходит, ты настолько замучен, что, честное слово, никакого кофе больше не хочется. При всём своём желании Дэвид не смог бы намекнуть ещё более прозрачно. Но лицо Эммы озаряется снисходительной улыбкой, и для Реджины этого достаточно, чтобы сменить гнев на милость. — Конечно, — медленно выдыхает она. — Какой-нибудь особенный или?.. — Нет, чёрный, для меня и Снежки. У них здесь припрятаны сливки и сахар, — Дэвид кивает на стеллаж с фиолетовыми папками. Медсестра, сидящая в приёмной за столом, буравит его взглядом, в ответ на что он лишь широко улыбается. Снежка, сжимая воротник своего пальто, делает два осторожных шажка вперёд. — Спасибо, — со стороны кажется, будто она, нацепив маску благодетели, прикоснётся к Реджине в попытке утешить её. Эмма тут же оказывается рядом, протягивает руку ладонью вверх, тем самым ненавязчиво преграждая матери путь. — Проставляйся, — бросает она, и Реджина безумно ей благодарна. Дэвид протягивает дочери десять баксов, бормоча что-то о мизерных пособиях, и она, выхватив деньги, торопливо разворачивается. Но Реджина дёргает её за рукав и тянет на себя. — Ты останешься. — Что? — по лицу Эммы пробегает тень тревоги. Реджина крепко сжимает пальцы, ждёт, пока она сосредоточится. — Ты остаёшься. Если… если что-нибудь случится… ты позвонишь мне, — Эмма оглядывается на родителей, но Реджина награждает её мрачным взглядом и поджимает губы, всем видом показывая, что вопрос решён. — Я быстро. Захвачу тебе шоколад. А потом она целует. Это ожидаемо, но в то же время неожиданно. И совершенно необходимо, чтобы Реджина перестала содрогаться при мысли о том, чтобы уйти от палаты своего мальчика. Поцелуй нежный, терпеливый и такой домашний, что она на мгновение утыкается носом в щёку Эммы, вздыхает. — Быстро, — повторяет Эмма. — Ясно? — Быстро, — повторяет она и уходит.***
В кафетерии почти пусто. За дальним столиком, согреваемом лучами зимнего солнца, перешёптываются медсёстры. Измученная Реджина слышит лишь неразборчивое бормотание, но вот среди голосов выделяется один, почему-то смутно знакомый, и все девушки, смерив её сочувственными взглядами, кивают ей с мягкими улыбками. Реджина так устала, что улыбается в ответ, а когда кассир озвучивает сумму, глупо моргает в ответ, словно вся действительность ускользает от неё. — Я заплачу, — раздаётся позади голос, нежный и глубокий, и поражённая Реджина, дёрнувшись, резко поворачивается. Но это всего лишь Фред. Всего лишь Фред вручает двадцать баксов пареньку за кассой и, ласково положив ладонь ей на плечо, улыбается. — С Рождеством, Реджина. — Привет, — только и может произнести она. В глазах Фреда мелькает паника, а в следующий момент она ощущает на своих губах солёные капли. — О… Господи, прости. Фред обнимает её. Обнимает. У всех на глазах, в Сочельник, и она просто не может этого вынести. Не может. Удивительно, но Фред каким-то чудом понимает её состояние, тут же выпускает её из объятий и со смущённой улыбкой протягивает ей носовой платок. — Всё хорошо. Выдались скверные деньки, я всё понимаю. Ей очень хочется сказать, что всё намного паршивее. Выдались скверные месяцы, годы, а последние два дня просто добили. Фред, перебросив через плечо спортивную сумку, подхватывает с прилавка два пластиковых подноса с кофе. — Слушай, может, ты пойдёшь, а я прокачусь на лифте? — предлагает он. В голове что-то щёлкает. Всего лишь Фред. Не Фред-и-Кэтрин, а всего лишь Фред. Четыре бумажных стакана на одном подносе, три на другом, но перед ней — один Фред. У Реджины перехватывает дыхание. — Она… Она наверху? Фред нервно кусает губы. Кивает. — Сэм тоже здесь, — произносит он. — Они не начнут без тебя, Реджина. Ты знаешь, Кэтрин так не поступит. Реджина знает. Понимает, что может доверять Кэтрин, но прямо сейчас это ровным счётом ничего не значит. Каким-то чудом проницательный Фред понимает и это. Он, не произнеся ни слова, кивает в сторону лестницы.***
Когда Реджина, распахнув дверь, вваливается в больничный коридор, там творится полная неразбериха. И только один человек поднимает на неё глаза. Кэтрин. Спокойная, собранная, с неизменно любезной улыбкой на губах. — С Рождеством, Реджина, — только и говорит она. Очень хочется спросить, какого чёрта произошло. Почему Эмма прячет взгляд, опустив голову, а Дэвид слишком явно спешит скрыться в мужской уборной. Почему окружной прокурор стоит посреди коридора с таким видом, будто ему совсем неуютно, но вовсе не из-за отвратительного свитера. Но Реджина ничего не спрашивает. Она не возражает, когда Кэтрин берёт её за руку, и даже слегка пожимает пальцы в ответ. — С Рождеством. Фред принесёт кофе. Кэтрин улыбается, а Самир бормочет под нос что-то очень похожее на «Слава Богу». — Хочешь подождать… — Нет, — отрезает Реджина, покосившись на Эмму, продолжающую смотреть куда-то в сторону. — То есть… Сама я не хочу, но Эмма… — услышав своё имя, та всё же поворачивается, и их глаза встречаются. Одинаково налитые кровью и красные от слёз, но на щеках Эммы, милой и славной Эммы, отчётливо поблёскивают две мокрые дорожки. — Не хочу, — соглашается она и снова отводит взгляд. Самир проводит их в пустой конференц-зал. По дороге туда Эмма держится чуть поодаль, и Реджине хочется дотянуться до неё, но она стойко сопротивляется порыву, пока они не садятся рядом за стол. Тогда она нежно проводит подушечками пальцев по запястью Эммы. Та переворачивает руку таким образом, что её ладонь накрывает ладонь Реджины, и к ним обеим возвращается казалось бы утраченная возможность дышать. Пусть даже Эмма продолжает смотреть в сторону, а хватка её крепкая и болезненная. «Я здесь», — хочет прошептать Реджина, но вот Самир откашливается, засовывает руки в карманы, и именно в этот момент картинка для неё складывается в единое целое. — Совет постановил, что дело не должно выходить за пределы Сторибрука, — виноватые нотки в его голосе, вероятно, побуждают Эмму поднять глаза. — Единогласно. — Нет. — Они готовы рассмотреть… другие варианты, — замечает Кэтрин, но отводит взгляд, когда шериф в ответ качает головой, — но только после праздников. — Были… недовольные, что мальчиков удерживают под стражей в праздничные дни, — добавляет Самир, и пальцы Эммы сжимаются ещё сильнее. — Пришлось напомнить, что Генри стал одним из трёх пациентов, кому предстоит провести следующую неделю в больнице. Поэтому… — Они не могут так поступать, — цедит Эмма. — Нет. Они. Эти ублюдки. Сэм, нет. Может быть, было бы лучше, если бы Реджина разделяла её негодование, ощущала себя преданной, но в ней давно ничего не осталось. Она и не питала надежд в отношении людей, находящихся вне стен этой больницы. — Никаких обвинений не будет предъявлено. Никаких записей в личных делах. Какое-то время царит тишина. Первым её нарушает Самир. — Пока, — говорит он, тщательно подбирая слова, — никаких записей. Да. Реджина физически ощущает, как внезапная вспышка гнева, пронесшаяся по венам, находит отражение в Эмме и вырывается на свободу. Стол, громыхнув, сдвигается, а стул отлетает назад, ударяется о пол и ломается пополам. — Мой сын, — шипит Эмма. От боли, прозвучавшей в её голосе, у Реджины сжимаются лёгкие, — они… они избили его, Сэм, чёртовыми битами для лакросса. Они избили моего сына и угрожали изнасиловать мою… — Эмма беспомощно смотрит на неё. — Они пришли за моей семьёй, — шепчет она, и Реджина снова берёт её за руку, сплетая их пальцы. — И ты говоришь мне, что они смогут уйти от ответственности?! — Нет! — Кэтрин отталкивается от стены. У неё такой серьёзный взгляд, что Реджина почти надеется на неё. — Нет. Они не отделаются малой кровью, Эмма. Обещаю. — Тогда скажи на милость, какого чёрта я должна сделать, чтобы они заплатили за всё сполна? — Вообще-то именно об этом мы и хотели с вами поговорить, — Самир закатывает рукава свитера и садится напротив Реджины. — Мы не можем решить вопрос по правилам этого мира, но никто из членов совета не считает, что следует прибегать к правилам старого мира. — Что ещё за правила старого мира… — Экзекуция, — тихо ответила Реджина, разглядывая свои колени. Эмма касается её шеи, проводит пальцем вдоль линии волос. — И… Им надо время, чтобы всё обдумать. Мы подумали, что надо спросить, как по вашему мнению выглядит справедливость. Для вас. Для Генри. Эмма вроде бы начинает что-то говорить, но тут же замолкает, а Реджина не может заставить себя посмотреть на неё. Вообще не может. Потому что… Как может выглядеть справедливость? Вот как? Как будто она когда-то вообще знала…
