Who Needs Shelter / Найти убежище

      На этот раз, вернувшись в палату, Реджина не пытается отстраниться, когда Эмма неистово льнёт к ней, и не выпускает её руку из своей. Генри не спит. Он что-то увлечённо смотрит на айпаде Фреда, но сложно не заметить, как его взгляд, быстро скользнув по их сцепленным рукам, загорается озорным блеском.

_____

      Эмма в исступлении мерит широкими шагами коридор, а потом резко сворачивает за угол и исчезает из виду. Реджина не спешит идти следом; прямо перед глазами стоит жуткая картина — зафиксированная нога сына. Шаги Эммы отдаляются, всё быстрее, и Дэвид явно не выдерживает. Отъехав от стойки регистратуры, возле которой Фред пьёт кофе, он сдержанно кивает Реджине.       — Иди, — в его голосе слышатся твёрдые нотки. — Ты нужна ей. Мы позаботимся о Генри.       Шаги уже почти стихли вдали. Дэвид снова кивает, бросив выразительный взгляд в сторону, где минутой раньше скрылась Эмма, и в этот раз Реджина просто не может не подчиниться. Она бросается следом, самоотверженно, не задумываясь.       Поиски не занимают много времени. Эмма сидит, забившись в крохотную каморку под лестницей, и прижимает кулак к губам.       — Эмма, — почти дрожащим голосом произносит Реджина, и уже в следующее мгновение сжимает сломленную Спасительницу в объятиях. Снова и снова она повторяет её имя, словно одного этого вполне достаточно, чтобы в последний раз активировать магию.       — Я просто хочу оберегать Генри, — выдавливает Эмма сквозь рыдания, и Реджина обнимает её ещё крепче. — Оберегать и защищать, но я никогда не могла, Реджина, я никогда…       Осторожными, ритмичными движениями Реджина поглаживает её по спине.       — Всё хорошо. Всё хорошо.       — Нет…       — Всё будет хорошо, — повторяет Реджина увереннее и чуть отстраняется, чтобы посмотреть Эмме прямо в глаза, заставить прислониться лбом к её лбу. — Но теперь ты здесь. Ты можешь уберечь его, слышишь? Всё будет хорошо! — но всё тщетно. В зелёных глазах стоит невыносимая тоска и совсем не осталось веры. Эмма отворачивается, снова забивается в угол, после чего воцаряется гнетущая тишина. Реджина неловко топчется на месте, плотнее кутаясь в свободную толстовку, чем, вероятно, привлекает к себе внимание. Около минуты Эмма безучастно разглядывает спортивную обувь, потёртые джинсы, толстовку, а потом впивается взглядом в её лицо: синяки под глазами и заострившиеся черты. А потом вдруг невозмутимо предлагает:       — А что если мы просто свалим, — и Реджине очень хочется заставить её взять эти слова назад.       — Что? — только и может произнести она.       — Свалим, — голос у Эммы немного робкий, но она не спрашивает, вовсе нет. — Просто… Уедем отсюда. Как только Генри выздоровеет, соберём вещи и свалим подальше.       На языке крутится так много слов, готовых сорваться в любую секунду, но Реджина сдерживает себя, потому что боится. Она качает головой, а, может быть, её просто трясёт от возмущения.       — Новое начало, Реджина, — не унимается Эмма. — Новый город. Новая жизнь. Новые имена, если захочешь, — и теперь в её голосе отчётливо слышны сталь и спокойствие. Когда она, шагнув навстречу, засовывает руки в карманы её толстовки, чтобы притянуть к себе, на тонких розовых губах играет слабая улыбка. — Тебе нужно просто захотеть. Отправимся куда-нибудь, где я буду просто твоей девушкой, ты — моей леди, а Генри — нашим сыном. Большего людям знать не обязательно.       Реджина столько всего хочет сказать, но вместо тысячи слов с её губ срывается невольный вздох, и она резко сбрасывает руки Эммы.       — Ты хочешь сбежать.       — Не… — что бы Эмма ни собиралась сказать ей, это — неважно, потому что ситуация стара как мир.       — Ты хочешь сбежать. Опять. Ты…       — С тобой! — в отчаянии выкрикивает Эмма, а потом, обняв за талию, сладко целует и сыплет обещаниями: — С тобой. С Генри. Только мы втроём. Это же не бегство, если мы уедем все вместе, это — попытка защитить свою семью. За пределами Сторибрука тебе и Генри ничего не будет угрожать. Ты понимаешь, да? Ну же, Реджина, ты должна понять!       Эмма снова плачет. Милая и сильная Эмма плачет в её объятиях и, кажется, даже не осознаёт этого.       — Мы не станем сбегать, — бормочет Реджина в ответ. Эмма открывает рот, явно, чтобы возразить, но она только качает головой и ласково стирает мокрую дорожку с её бледной щеки. — Это мой город. Здесь дом Генри. Его любимые парк, школа и закусочная. Здесь Генри в первый раз разбил коленки. Здесь живёт продавец мороженого, который знает, что самое вкусное мороженое подаётся в вафельном рожке…       — Мятное. С шоколадной крошкой, — всхлипывает Эмма.       — Здесь и твой дом тоже, разве нет? — мягко уточняет Реджина. Целует её лоб, прикрытые веки, чувствуя, как она в ответ сминает пальцами капюшон толстовки. — Всё то, что ты искала всю свою жизнь.       — Он мне не нужен.       — Но ты его заслуживаешь, — шепчет она, и Эмма с новой силой разражается рыданиями, цепляясь за неё словно за соломинку.

***

      На этот раз, вернувшись в палату, Реджина не пытается отстраниться, когда Эмма неистово льнёт к ней, и не выпускает её руку из своей. Генри не спит. Он что-то увлечённо смотрит на айпаде Фреда, но сложно не заметить, как его взгляд, быстро скользнув по их сцепленным рукам, загорается озорным блеском.       — Ма, ты должна это увидеть! — Генри всё ещё шепелявит, но вроде бы немного меньше. Может быть, ей так только кажется, но…       — Если это чёртова лисья* песенка… — ворчит Эмма.       Генри смеётся, мягко и слабо, но искренне.       — Нет, честное слово! Это финальные семь секунд игры. Иди сюда.       Эмма явно колеблется. Она не двигается с места, и Реджине приходится подтолкнуть её к больничной койке с нарочито небрежным высказыванием: «Пфф, футбол», которым едва ли кого-то получится одурачить.       — Давай, ма, ты можешь посидеть со мной, — Генри не без труда отодвигается, чтобы освободить немного места справа от себя. У Реджины в голове не укладывается, откуда в их малыше столько проницательности, но Эмма ведётся и, послушно сбросив кроссовки, втискивается в крошечное пространство. Она ложится на бок, опирается на локоть, а Генри украдкой перехватывает взгляд Реджины и улыбается. Такой знающей и понимающей улыбкой, что хочешь или нет, а начнёшь безгранично верить в лучшее.       — Мама? Ты с нами посмотришь?       Фред поднимается с кресла и жестом предлагает ей занять освободившееся место.       — Давай, фанат сильнейших. Вливайся в наше веселье.       — Я не фанат. Просто предпочитаю победителей, — уточняет Реджина. Смотреть это видео было ниже её достоинства, да и вообще сидеть в кресле, облачившись в вещи членов своей крошечной семьи, а не привычный деловой костюм, но ради любимой и лучистой улыбки единственного сына она готова пережить даже не такие унижения.       — Никогда не пробовала болеть за слабых? — спрашивает Эмма насмешливо, обнимая Генри за плечи.       Трогательная речь о характере преимущества национальной футбольной лиги остаётся неозвученной. Просто вылетает из головы, когда Генри, мягко фыркнув, невозмутимо выдаёт:       — Победа — естественное состояние бытия, — и Эмма, перехватив взгляд Реджины, робко улыбается.

***

      Кэтрин первой замечает его. Или, правильнее сказать, Кэтрин первой реагирует, потому что Реджина безучастно смотрит на Майкла Тильмана, застывшего на пороге палаты с красной коробкой в руках.       — Майкл, тебе нельзя находиться здесь, — звенящим от гнева голосом говорит Кэтрин. И разве может в сердце раздавленной горем матери найтись ещё больше благодарности? Должно быть, может. Это чувство зарождается постепенно, заменяя собой другое, непонятное Реджине, а подруга всё не прекращает попыток выставить незваного гостя за дверь.       Майкл стоит неподвижно и полным ужаса взглядом смотрит на прикованного к кровати Генри.       — Я не знал, — одними губами произносит он. Реджина слышит позади себя шипение Эммы. — Бог ты мой, парень, я ничего не знал… Мне очень жаль, Генри. Прости меня.       — Майкл, — Снежка берёт его за руку. — Пойдём.       — Позвольте объясниться, — Майкл вздыхает, обречённо качает головой. — Я… Я правда ничего не знал. Я не думал… Ник… Он не… — он явно не может подобрать слов и почему-то смотрит на Реджину, которая не может выдержать его видящий насквозь взгляд. Она всей душой хочет, чтобы Майкл убрался, чтобы забрал с собой все страдания. Прямо сейчас Реджина и сама готова сгрести Генри с Эммой в охапку, чтобы увезти далеко-далеко отсюда, где никто больше не сможет добраться до них.       — Простите, Ваше Величество, — от этих слов её пробивает озноб, а Эмма, сдавленно зарычав, поднимается с больничной койки. — Мне очень жаль, — Майкл протягивает обёрнутую красной подарочной бумагой коробку. Серебряный бант переливается в тусклом свете лампы. — Мы купили тебе подарок несколько недель назад, парень. Мы с Авой. Это… это всего лишь одна из тех пушистых шапок с ушками, как у животного, но ты говорил Аве, что хочешь себе такую и…       Никто не двигается с места. Генри молчит.       Майкл ещё раз кивает и, наклонившись, ставит коробку на пол.       — Если она тебе не нужна… В больнице есть пункт пожертвования вещей, — с пустыми руками он выглядит совсем беспомощным и потерянным. Интересно. Видит ли ещё кто-то из присутствующих его таким?..       — Мне очень жаль, — повторяет Майкл и следом за Снежкой собирается выйти из палаты.       Генри делает глубокий вздох, один, второй, а потом громко окликает:       — Мистер Ти!       В этот момент сын до одури похож на себя десятилетнего, и Реджина что есть силы цепляется за подлокотники кресла. Она не может видеть его таким. Её милый и всепрощающий мальчик… Он не может быть настоящим. Просто не может.       — С Рождеством! — чётко произносит Генри, а потом мягче добавляет: — Передавайте привет Аве.       Губы Дэвида растягиваются в улыбке, мимолётной, и Реджина смотрит на него, а не на Тильмана, но всё равно может представить, как просияло его лицо в ответ на великодушие Генри.       — С Рождеством! — отвечает Майкл и уходит восвояси.

***

      Всё заканчивается тем, что Эмма, исчерпавшая лимит вежливости и дружелюбия, выставляет посетителей из палаты. На долю секунды Реджине показалось, что Дэвид накричит на дочь, будет стоять на том, что они со Снежкой точно должны остаться, ведь они — одна семья. Он поджимает губы, его плечи заметно напрягаются, но вслух говорит лишь:       — Тебе точно не нужны дублёры, малышка?       Озарение снизойдёт многим позже, когда они по очереди поцелуют Генри в лоб, дождутся его сонного «спокойной ночи» и свернутся калачиком на неудобной раскладушке. Тогда-то и станет понятно, почему безмолвной тенью выскользнула из палаты Снежка, почему сбежал Дэвид, почему они покорно согласились вернуться на следующий день после одиннадцати.       — Ты хотела назвать Дэвида папой? — шепчет она.       Эмма со вздохом пробегает пальцами по волосам Реджины.       — Нет. Просто вырвалось, — её дыхание рваное и прерывистое. Реджина осторожно просовывает ладонь под рубашку, выводит незатейливые узоры чуть повыше пупка, пока Эмма не накрывает её ладонь своей. — Блять. Дэвид подумает… Боже, я такая кретинка.       Реджина слегка морщится, самую малость, и, подавшись ближе к Эмме, легонько целует её в уголок рта.       — Ты не кретинка.       — Предвзято, — Эмма продолжает гладить её волосы, и эти движения синхронны с писком медицинских приборов. — Шапка прикольная.       — Если ты считаешь, что четырнадцатилетний парень «прикольно» выглядит с медвежьими ушками…       — Брось, Реджина, тебе всё на свете, что связано с Генри, кажется прикольным. Он мог бы каждый день наносить на себя жуткий клоунский грим, ты бы всё равно умилялась.       Ей в голову не приходит ничего лучше, чем сказать, что клоуны — прикольные, и это само собой неправда, но не стоит того, чтобы затевать очередной спор.       — Ладно, подловила. Побочные эффекты самовнушения, уходящие корнями в глубокое прошлое, когда меняла подгузники. Моё восприятие искажено. Зато ты — чудачка, которая считает «пандошапки» нормальными.       — Не просто нормальными, Реджина. Они обалденные.       — Идиотка, — Реджина целует её в шею.       Некоторое время они лежат в тишине, а потом Эмма, пошевелившись, высовывает ногу из-под одеяла и замирает. Реджине кажется, что она заснула, а в следующее мгновение слышится тяжёлый вздох.       — Я ничего тебе не купила.       Реджина ничего не отвечает. Прослеживает указательным пальцем рёбра, пока не достигает изгиба талии. Смысл слов доходит до неё не сразу, а лишь после того, как мерцание медицинских приборов напомнило ей о рождественских огнях.       — Эмма, linda, не нужно…       — У меня был настоящий план, — спешит признаться та. — Мы собирались провести сегодняшний день с моими родителями, помнишь? И… Я придумала план. Мы посидели бы немного в лофте, а потом я отвезла бы тебя домой. Открыла бутылку крутецкого дорогущего вина, того самого, которое кажется мне испорченным виноградным соком, и… помогла бы тебе забыть обо всём дерьме. Массаж, пенная ванна, снова массаж при свечах и со специальными маслами, всё такое.       Реджина приказывает себе не смеяться, но тщетно.       — Да? — в её голосе отчётливо слышна насмешка.       Эмма улыбается в ответ и крепче прижимает её к себе.       — Ага, — шею Реджины обжигает горячее дыхание. — Когда бы ты расслабилась, а твои ноги превратились в желе…       — Желе? — она вскидывает бровь, за что получает ощутимый толчок в бок.       — Расслабилась и вытянула ноги, я бы уложила тебя на спину… Слушай, Генри правда вырубился, да? Он не слышит меня?       Реджина сдавленно смеётся. Эмма легонько дёргает её за волосы, и она изо всех сил пытается взять себя в руки, но получается плохо, и тогда её затыкают страстными поцелуями.       — Уложила бы меня на спину и? — она слегка прикусила верхнюю губу Эммы.       Ещё до того как прозвучал ответ, Реджина снова начинает беззвучно давиться смехом, не в силах справиться с накатившим весельем.       — Ты бы подарила мне немного своей любви.       Они ещё какое-то время смеются. Реджина покрывает поцелуями шею Эммы, а Эмма ловит её губы, и лёгкая паника, что Генри могли ввести слишком большую дозу морфина, раз его не может разбудить их безудержное хихиканье, быстро сходит на нет. Во многом благодаря показателям медицинских приборов. Отсмеявшись, Реджина приподнимается на локте и пристально смотрит Эмме в глаза.       — Мне бы это понравилось.       — Правда? — в голосе Эммы нет уверенности.       — Правда, — Реджина нежно целует её в губы. — Перенесём на другой день?       Эмма кивает, возвращает поцелуй, а потом крепко сжимает в объятиях.       — Всё для тебя, — улыбается она.       — Для тебя, — эхом повторяет Реджина и закрывает глаза.