Глава 10.
13 ноября 2017 г., 15:25
Это не похоже на Рождество. Но они стараются. Некоторые усерднее остальных.
_____
Реджина просыпается оттого, что у неё сильно замёрзла нога. Нащупать одеяло не получается, и Реджина, тихонько захныкав, нехотя приоткрывает один глаз. Ей предстаёт дивная картина. Эмма всё ещё крепко спит; одна её нога переброшена через обе её, а другая тщательно укутана пледом, так же прикрывающим их бёдра. Идиотка. Наверное, она сказала это вслух, потому что через мгновение слышит сдавленное хихиканье. Генри уже проснулся. Сидит на кровати, опершись на локти, насколько позволяет его состояние. Сквозь чуть приоткрытые жалюзи проникает совсем мало солнечного света, и на короткий миг Генри выглядит совершенно здоровым и таким невинным, что её переполняет чувством, похожим на счастье. — Доброе утро, — улыбается Генри, и Реджина вспоминает, что именно её разбудило. — Доброе, — она пытается высвободить ноги, но всё заканчивается тем, что Эмма обнимает её крепче, а одеяло закручивается больше. В конце концов, Реджина сдаётся под насмешливое фырканье сына, несколько секунд недовольно вглядывается в расслабленное лицо Эммы, но когда поворачивается к Генри, её взгляд тут же смягчается. — Я не думал, что сегодняшний день будет похож на Рождественский, — широкая улыбка Генри бесценна. — Но я проснулся первым, а тебе нужны кофе и тапочки. И всё-таки сегодняшний день не похож на Рождественский. Они не в особняке, на Генри не надета пижама с супергероями, он не трясёт её в попытке разбудить, и в воздухе витает запах дезинфицирующего средства, а вовсе не ароматы мускатного ореха, корицы, пихты и огня. Впрочем, это же Сторибрук — здесь годами не было настоящего Рождества. Да и не важно это, ведь Генри улыбается ей, они вместе, и никто больше не может разлучить их. Сын окружен только любящими людьми. Как бы удивительно это ни звучало, но она тоже. — Ладно, дорогой, — Реджине удаётся высвободиться. — Традиции святы. Радостная улыбка Генри наполняет её тело ощущениями тепла до самых кончиков заледеневших пальцев. — Комиксы, обнимашки и какао? — Или кофе, — Реджина откидывает поручни больничной койки, устраивается справа от сына. — А вот без обнимашек просто никуда. Генри морщит нос (совсем как Эмма) и прижимается лбом к её щеке. — Я никогда не перерасту это? — тихо спрашивает он. Реджина вынуждена напомнить себе, что нужно дышать, чтобы сердце продолжало биться внутри. Она целует его в лоб, машинально, не задумываясь. — Никогда.***
Это не похоже на Рождество. Но они стараются. Некоторые усерднее остальных. Дэвид, облачённый в костюм Санты, появляется в палате в инвалидной коляске, декорированной в праздничном стиле под сани. Реджина хохочет так сильно, что чуть не валится с ног, и Эмма её подхватывает, но тоже заходится в приступе безудержного смеха. Невооружённым глазом видно, что Дэвид чертовски гордится собой, и Реджине поразительно легко здороваться с ним и одетой в скромное красное вязаное платье Снежкой, но, возможно, она всё равно слишком сильно старается. Не то чтобы налетела на падчерицу с объятиями, нет, но она широко улыбается, забирает пальто и, глядя Снежке прямо в глаза, говорит: «С Рождеством!» Но этого недостаточно. Ворвавшиеся в палату Кэтрин и Фред заключают её по очереди в крепкие объятия, смеются, по-дружески чмокают в щёки, в ответ на что Снежка отводит потемневшие от печали глаза. И на короткий момент в душе Реджины просыпается застарелая вина. Усадив её на колено, Эмма требует, чтобы Генри огласил список всех подарков. Реджина не сопротивляется, и когда сильные руки обнимают за талию, она закрывает глаза в попытке сосредоточиться на звучном, пока ещё только формирующемся голосе сына, аромате цветочного шампуня и тепле родного тела. — Спасибо тебе, — бормочет Эмма ей в шею, пока Генри рассказывает о четырёх подарках, обёрнутых голубой бумагой со снежинками, а Фред совершенно бездарно разыгрывает непонимание. Реджина выше того, чтобы признать, что она знает, насколько важны её попытки, для всех них, поэтому тихонько хмыкает и украдкой целует в щёку. — Стресс хорошо снимает масло лаванды. Эмма, рассмеявшись, прижимает её ещё крепче. — Да, дорогая. Реджина тоже не может сдержать смех.***
Искренние улыбки Генри и Эммы помогли Реджине пережить невзгоды сегодняшнего дня. Одно то, что они способны улыбаться, встречая первое совместное Рождество в больничной палате, очень многое упрощает. Реджина выбрасывает мятую обёрточную бумагу в корзину позади Кэтрин, а потом, развернувшись на пятках, замирает. Боясь дышать, она следит за тем, как Дэвид натягивает на себя брендовый свитер с надписью «Чарминг», как Генри и Фред дают друг другу «пятюни», а Эмма, громко расхохотавшись, толкает Снежку локтём, отчего на лице той появляется вымученная улыбка. — Кэтрин… — шёпотом окликает она. Светлые и ясные глаза смотрят на неё с удивительным пониманием. — Я хочу их жизни, — ощущения при этом ни на что не похожие. Наверное, ей должно быть стыдно, кожа должна бы гореть огнём, а в горле — пересохнуть. Или, может быть, её должно бросать в дрожь ярости от таких «желаний», но ничего из перечисленного нет. Всего лишь четыре слова. Такие простые в своей прямоте. Кэтрин, вся такая правильная и хорошая, отвечает ей коротким кивком.***
Ничего не меняется. Мир не взрывается от ярости или вопиющего предательства. День начинается с широкой улыбки Генри, а заканчивается неспешными поцелуями Эммы в шею. Реджина послушно выслушивает регулярные отчёты доктора Гулливера, подсознательно ожидая услышать, что Генри придётся заплатить самую высокую цену за её действия, но этого не происходит. Маленькими шажками через боль дело движется к выздоровлению. Пара друзей Генри напрашиваются навестить его в отрезке времени между Рождеством и Новым Годом. Ава приходит каждый день, но почти не поднимает взгляда от пола, что в общем-то не важно, пока её неразборчивое бормотание смешит Генри. И хотя каждая косточка тела Реджины ноет от сдерживаемого гнева, она предпочитает помалкивать. Кто она такая, чтобы судить чужие прегрешения? Или просто вымоталась морально и физически. Состояние не остаётся незамеченным Эммой. Особенно отчётливо Реджина понимает это в новогодний вечер, когда они ненадолго остаются в лофте наедине. Её движения хаотичные и грубые, а сама она словно находится в другом месте, но Эмма ничего не спрашивает. Просто отдаёт себя всю без остатка, снова и снова, пока мир вокруг не возвращает прежние лёгкость и ясность. Проворные пальцы путаются в её волосах, а с губ срываются слабые стоны. Несколько мгновений Реджина смотрит на чуть подрагивающий живот Эммы, затем поднимает взгляд выше, встречаясь глазами, и видит доверие. — Дам пенни за твои мысли, — выдыхает Эмма, а когда Реджина хмурится, безмятежно ведёт плечом. — Ты опять грузишься. Реджина прижимается к ней всем телом, проводит губами по её подбородку. — Я разговаривала с Кэтрин. — О. — И всё? Эмма поглаживает ногтями ямочки на её пояснице. — И всё. Реджина ничего не отвечает, потому что для неё такое безоговорочное доверие — за гранью. Но у Эммы такие блестящие и лучезарные глаза… — Я всё ещё жду цену, которую придётся заплатить. Эмма ласкает губами её скулу, постепенно поднимаясь выше, к мочке уха. — Не в этот раз. — Откуда тебе знать… Эмма нежно целует её. — Не в этот раз, — повторяет она. И Реджина верит.***
Они смотрят «Рок на Новый Год с Диком Кларком», хотя «Карсон Дэйли тоже ничего такой». Эмма, с подачи которой было принято такое решение, сидит в изножье больничной койки с собственной чашкой попкорна на колене — извлекла-таки урок из первого совместного семейного киномарафона — и не сводит взгляда с экрана простенького телевизора. Но когда вновь ушедший в себя Генри совсем по-детски тянет «Мамы!», к большому удивлению Реджины, она быстро щёлкает пультом, вскакивает на ноги и вся подбирается. Эмма готова действовать, чего никак не скажешь о сыне. Он не готов. Он то открывает рот, то закрывает, и это повторяется так часто, что в голове Реджины мелькают тревожные мысли: «Генри справится. Всё нормально. Но, пожалуйста, малыш, ты только дыши!» — У вас были новогодние традиции? — Эмма отставляет чашку в сторону и, плюхнувшись на пол, опирается локтями на кровать. — Вот до всего этого… Ваши семейные. Вот до всего этого… Сердце Реджины так распирает от любви, что она начинает нервно смеяться и при всём желании не может остановиться. Не тогда, когда Эмма и Генри, только что переживший приступ панической атаки, так искренне улыбаются ей одной. — Да, — отвечает Генри. Он, сплетя пальцы с пальцами Реджины, смотрит на неё полным любви взглядом, в которым нет ни намёка на страх. — Мама укладывала меня спать около восьми вечера. — Реджина, какого чёрта?! Реджина смеётся. Генри широко улыбается. Ей одной. — Нет-нет, ты до конца дослушай! Я спал где-то до половины двенадцатого. Потом мама меня будила, мы спускались в гостиную, выбирали по двенадцать виноградин, и начиналось веселье. Мама разрешала мне прыгать, орать любые песни и адово шуметь. Мы каждый год покупали хлопушки, представляешь? Так продолжалось до полуночи, пока не начинался отсчёт времени… — Генри резко умолкает. Чуть растерянно склоняет голову. Реджина смотрит на него с нежной улыбкой. Она всей душой надеется, что он видит её поддержку, знает и понимает, что всегда может на неё рассчитывать. — … А потом я скармливала тебе двенадцать виноградин и ты загадывал желания, — продолжает она. — Когда ты был совсем-совсем маленьким, я измельчала ягоды и кормила тебя с ложечки. Это продолжалось до того самого года… ты стал слишком большим для этого. Генри выглядит таким поражённым, что Реджине хочется всё переиграть или забрать свои слова обратно. — В полночь мы пили яблочный сок и говорили тосты, а потом Генри мог веселиться, сколько влезет. Но! — тараторит она. — Шутка заключалась в том, что после первого зевка он должен был ложиться спать. Эмма со смехом наклоняется чуть ближе. — И долго ты держался, пацан? Но Генри не отвечает. Он продолжает с нескрываемой досадой смотреть на Реджину. — Но если ты кормила меня виноградинами, то ты не могла съесть свои, — бормочет он. — Ты никогда не загадывала желания, мам. Реджина слабо улыбается в ответ, не в силах понять, кто из них крепче сжимает пальцы другого. — Я загадывала. Потом. — Но… смысл традиции в том, чтобы съедать виноградины до полуночи, иначе удача не придёт. — Это всего лишь суеверие, дорогой, — возражает Реджина, но сын в ответ трясёт головой, так яростно, что становится страшно, ведь он может навредить себе. — Ничего не суеверие, мама! — Генри снова на грани. Как только в его глазах появляются слёзы, Реджина, не знающая, как себя вести и что говорить, крепко обнимает его. — Ты даже не пыталась. И всё из-за меня. Она чувствует на лодыжке горячую и сильную ладонь Эммы. Закрывает глаза и крепче обнимает Генри, но почти сразу, вспомнив о перенесённых травмах, немного ослабляет хватку. — Как я могла просить у судьбы ещё больше удачи, если у меня был ты? — шепчет она. Из груди сына вырывается сдавленный всхлип. — Здоровый и счастливый. Разве можно желать большого? — рука Эммы слегка вздрагивает. В этот раз Генри требуется намного больше времени, чтобы справиться с приступом и восстановить дыхание. Его бьёт мелкий частый озноб, но Эмма и Реджина не торопят его, они терпеливо ждут. Эмма тянется выше, чтобы накрыть рукой их сплетённые пальцы и слегка сжать в попытке поддержать. Именно в этот момент Генри делает один глубокий вдох, другой, и Реджине хочется верить, что теперь точно всё будет хорошо. А потом он снова начинает говорить. И нет. Ничего не хорошо. — Я всех убил, мама. В Неверленде. Это сделал я.
