Глава 11.
14 ноября 2017 г., 00:07
— Нет, дорогой, — шепчет Реджина в ответ. — Ты не сделал ничего плохого.
— Сделал, — шипит Генри решительно и сердито. — Я заколол Пэна. Я.
— Да, это правда, — тихий нежный голос раздаётся совсем рядом, а в следующее мгновение Реджина чувствует, как руки Эммы обнимают их с Генри, как следом окутывает смолистый аромат сосны и становится тепло-тепло. — Недоносок похитил тебя, — она с нежной улыбкой приподнимает лицо сына за подбородок, — пленил и собирался сожрать твою душу.
— Вы не слушаете! — голос Генри срывается на крик. Реджина морщится, крепче сжимает его перевязанные рёбра, но почти сразу ослабляет хватку. Очень хочется проверить, всё ли в порядке, но Эмма не позволяет ей этого сделать. — Вы не… Мне нужно, чтобы вы меня выслушали, — шёпотом добавляет сын.
Реджина смотрит на Эмму, чувствуя, как на глаза набегают непрошеные слёзы.
— Мы слушаем, малыш. Мы с тобой.
Генри плачет. Надрывно и безудержно, и каждый раз, когда он втягивает воздух, Реджине кажется, что боль сжимает её рёбра точно тиски. Она хочет исправить, остановить поток слёз, но не может.
— Я схватил кинжал и заставил Тёмного рассказать… как всё прекратить… А потом всё выполнил… Я приколол Тень кинжалом к Дереву Сожалений, и… и… всё закончилось. Это я освободил волшебство Неверленда. Из-за меня дед прикован к коляске, ма. Из-за меня пострадала ты. Я один во всём виноват.
У Реджины уходит непростительно много времени на то, чтобы сложить все кусочки головоломки в одно целое, чтобы вспомнить, как лежали тела, и осознать, что все они так или иначе находились вблизи злосчастного дерева. Когда она вместе с Эммой, сжимающей зубы от боли, добралась до вершины скалы, первыми ей в глаза бросились два подростка. Мёртвый Пэн с окровавленным кинжалом в сердце, утратившим свою магическую мощь, и лишённый чувств Генри. Чуть поодаль лежал Румпельштильцхен, ещё недавно могущественный маг, а теперь обычный смертный, из которого с каждым судорожным вздохом уходила жизнь. Ещё дальше — скрюченный, обезображенный и разлагающийся Крюк. Он, как и все потерянные мальчишки, в считанные секунды преодолел рубеж в без малого триста лет.
— Мы не виним тебя, Генри, — заверяет Эмма и ласково треплет сына по плечу, за что Реджина ей безмерно благодарна. — Ты не мог знать…
Генри снова отчаянно трясёт головой, а потом с мольбой смотрит на Реджину. Ситуация очень сложная, но он явно считает, что она-то должна понимать, в чём проблема. И, Боже, она действительно понимает, но ведь есть определённые правила, которые никто не отменял.
— Генри, — говорит Реджина твёрдо. — Послушай меня, очень внимательно послушай, хорошо? — дождавшись, пока сын посмотрит ей в глаза, она продолжает: — Человек, чьё сердце не запятнано тьмой, не имеет власти над кинжалом. Таково правило. У тебя сердце истинно верующего, ты не мог контролировать Тёмного. Ты так думаешь, но это неправда… Это так не работает, Генри. Он заставил тебя поверить, но на самом деле… — Генри твёрдо качает головой. Он не отводит глаза, и Реджина начинает понимать всё больше и больше.
— Знаю, — шипит он. — Я всё это знаю! И это я заставил его рассказать обо всём!
Его подбородок дрожит, но Генри больше не маленький мальчик, каким она привыкла его видеть, и никогда больше таким не будет. Когда он успел вырасти? Неужели думал, что сможет справиться с этим грузом в одиночку?
Реджина знает, что должна заставить сына сознаться в чём-то поистине ужасном, но она не умеет быть жестокой с ним.
— Ты убил Грэга, — одними губами произносит она.
В памяти всплывает растерянное лицо Эммы, обнаружившей тело негодяя, и её сбивчивый шёпот: «Не смотри. Не надо. Ты не хочешь это видеть. Не смотри». Прямо сейчас она даже не вздрагивает, и Реджина осознаёт, что всё это время Эмма и Генри были заодно.
Генри. Милый и славный Генри… Её малыш.
Генри глубоко вздыхает, кивает, а по его бледным щекам продолжают катиться слёзы.
— Обоих… Я застрелил обоих. Тамара и Грэг… — он зажмуривается. Всё его нескладное долговязое тело бьёт сильная дрожь. — Я застрелил их.
***
Реджина хорошо помнит тот момент, когда они обнаружили тело умирающей Тамары. За несколько часов до этого, оглядываясь в пустой шахте, она и сама была готова избавиться от мерзавцев раз и навсегда. Но всё же они нашли способ лишить её кое-чего ещё, чего-то, что она сумела постичь исключительно благодаря Генри и его милой, чуть неуклюжей улыбке. — Сначала упала Тамара… — вчерашний ребёнок искренне считает свой выстрел роковым. — Они не сразу поняли, что я стащил пистолет. Грэг первым заметил. Он уклонился, поэтому я выстрелил в неё. Эмма повторяла, чтобы она не смотрела на Грэга, но Реджина не могла отвести глаз от Тамары. Она даже подошла к умирающей, чтобы невесомо коснуться пальцами лба в попытке облегчить боль при помощи крохотного магического импульса. — Пожалуйста. Прошу. Больно, — хрипела Тамара, пока она придирчиво рассматривала раны. Две пули угодили в живот, стреляли в упор, и уже не могли помочь ни магия, ни медицина, ни божественное провидение. Реджина не только улыбнулась умирающей, заслужившей её гнев и ничего больше, но и заверила, что всё будет хорошо, что она обязательно выздоровеет. Нужно всего лишь закрыть глаза и расслабиться. Реджина зажмуривается и пытается сосредоточиться на ощущениях. На том, как Генри, положив голову ей на плечо, судорожно цепляется за плотную ткань её свитера, на том, как Эмма успокаивающе поглаживает её предплечье. Эмма… Она видела тело Грэга, изрешечённое тринадцатью пулями, а потом выкопала для него лучшую могилу, на какую этот паразит мог рассчитывать… — А потом в него, — в голосе Эмме много непритворной грусти. — А потом в него, — тело Генри заметно напрягается. — Много раз… Пока не убедился, что он точно не побежит за мной, — сын кривится, судорожно хватает ртом воздух, а потом снова начинает тараторить, и ей не остаётся ничего другого, кроме как поддерживать его. — Ничего не вышло. До меня добрался Пэн. Но я, правда, думал… что смогу… продержаться до вашего появления. Эмма вздрагивает. Реджина накрывает её ладонь своей. Они нашли Генри живым и невредимым — только это имеет значение. — Ты смог, — с жаром произносит она. — Ты справился. Генри всё ещё её маленький мальчик, её малыш, ведь она прекрасно понимает, какая тяжесть лежит у него на сердце. — Я убил их. Эмма беспомощно смотрит на неё, и Реджина решает, что на этот раз они должны придерживаться её стиля, чтобы выйти из этого порочного круга. В конце концов, речь идёт о выживании, ни о чём другом. Они справятся. — Да, — подтверждает Реджина. — Ты убил их. Генри резко замолкает.***
На настенных часах далеко за полночь, когда усталость наконец-то берёт верх над организмом подростка, и Генри забывается тревожным сном. Реджина не оставляет сына, просто укладывает его на подушки, а когда Эмма накрывает их обоих шерстяным одеялом, берёт её за руку и крепко сжимает. Та не двигается, просто внимательно смотрит, пока Реджина не озвучивает волнующий её вопрос. — Правильно ли было соглашаться? — Понятия не имею. Наклонившись, Эмма прижимает её ладонь к своему лбу, и Реджина чувствует, как слёзы падают на кончики её пальцев. — Если бы мы сохранили немного волшебной пыльцы, ты смогла бы?.. Заставить Генри забыть? Реджина прекрасно понимает, что Эмма вовсе не это хотела спросить, поэтому не ведётся. — Если бы Генри был похож на нас с тобой, — мягко говорит она и большим пальцем смахивает слезинку со щеки, — он бы так не терзался. — Я не хочу, чтобы он терзался! Реджина украдкой поглядывает на сына, чтобы удостовериться, что он не проснулся. Генри слегка шевелится во сне, но его дыхание ровное. — А есть альтернатива? Разве в этом мире есть боль, способная затмить то, что наш сын испытывает сейчас? Ты бы не стала желать Генри этого, Эмма. Никогда. — Я не хочу, чтобы ему вообще было больно, — беспомощно отвечает та. — Понимаю, — на этот раз, когда Реджина дотрагивается до её щеки, Эмма перехватывает её запястье и мгновение удерживает. — Я тебя понимаю.***
Реджина не знает, во сколько она просыпается, потому что проклятая палата находится вне времени и пространства. Здесь всё серо. Но при этом достаточно светло, чтобы увидеть, что Эмма сидит в кресле, уронив голову на скрещённые руки, и бормочет что-то неразборчивое себе под нос. Реджина прислушивается. — Мне очень жаль. Мы должны были действовать быстрее, работать усерднее и отыскать тебя ещё скорее. Прости, Генри, мне, правда, очень жаль. Я бы хотела… Я бы всё сделала, чтобы тебе никогда не пришлось… Я бы всё сделала для тебя. Клянусь. Я бы всё… — её голос срывается, и палата мгновенно погружается в тишину.***
Утро не задаётся. Во-первых, Реджина просыпается оттого, что у неё онемела рука. Во-вторых, её маленькая семья отмалчивается, пока сестра Фишер не приносит завтрак для всех троих. Тогда Эмма, милая и славная, крадёт кусочки фруктов с тарелки Генри, пока тот безуспешно пытается разрезать блинчики. Глаза Генри вспыхивают азартным блеском, когда он выхватывает ананас, а на губах появляется улыбка. Всего лишь на мгновение, но это лучше, чем ничего. Реджина невольно вспоминает прошлое, когда свет в глазах сына не угасал ни на секунду, улыбки были неуловимыми, словно восходы солнца, а темнейшие секреты — сущей ерундой. Она думает о настоящем, когда Генри радуется, превозмогая боль, которая въедается в его душу. О том, что он в одиночку пытается справиться с тяжестью трёх миров, просто для того, чтобы показать, что она, Реджина, не злодейка. А потом, подавшись вперёд, хватает с тарелки ещё один кусочек ананаса и, поцеловав сына в щёку, с улыбкой передаёт Эмме.***
Они сидят в больничном дворе, держась за руки, и ждут, пока закончится очередной сеанс физиотерапии, когда Реджина находит в себе силы поднять наболевший вопрос. — Генри попросит тебя позвонить Самиру и Мулан. Эмма крепче сжимает её пальцы в своих. — Да, конечно. — И ты позвонишь. — Да, конечно… Реджина осторожно, насколько это вообще возможно, надавливает на серебряную с чёрным полоску на пальце Эммы. — Ты позвонишь. Эмма открывает рот, наверняка, чтобы возразить, но в последний момент осекается. Несколько мгновений буравит её проницательным взглядом. Раскрасневшаяся от морозного ветра, вся такая раскрепощённая и искренняя, она поистине прекрасна. И Реджине страшно подумать, как давно они шли к этой точке. К ничтожному пространству между ладонями, к посиделкам бок о бок на продуваемой всеми ветрами скамейке, к одной семье. — Это чертовски рискованная авантюра, Реджина. — Это не авантюра, — Реджина ни капельки не обижается на это слово. — И всё же. Ну, конечно, Эмма боится и не доверяет. Несколько лет со значком шерифа на ремне не идут ни в какое сравнение с семнадцатью годами без ничего и ещё десятью в охоте на разнокалиберных преступников. Реджина больше ничего не говорит, справедливо рассудив, что Эмме нужно немного времени, чтобы всё как следует обдумать. В конце концов, шериф со вздохом запрокидывает голову назад и закрывает глаза. — Всё это время проблема была перед носом. Понимаешь? Если бы мы были чуточку внимательнее… Мы бы всё поняли. Реджина хмурится и поворачивается, подставив лицо ветру. — В смысле? — Пулевые ранения. Отверстия не были сгруппированы в одном месте. Тринадцать дырок вразброску. Реджина понятия не имеет, что всё это значит. — Когда ты отстреливаешься, ты выпускаешь в мишень всю обойму. Что до Грэга… Только три пули были выпущены одновременно, — Эмма не открывает глаза. — Три одновременно, а остальные вразброску. Две попали в Тамару, тринадцать в Грэга. Пятнадцать пуль. Весь магазин. — Что ты такое несёшь? — шепчет Реджина, хотя на самом деле не хочет слышать никаких объяснений, ведь всё это никому не нужная правда. И в этот раз Эмма отвечает далеко не сразу. — Генри присматривал за тобой, пока ты была в отключке. Обрабатывал твои ожоги, приносил колотый лёд, перебирал все одеяла в лофте в поисках самых лучших. Уводила я его… с боем. С нешуточным боем. Реджина не хочет говорить о пережитом несколько лет назад. Никогда не хотела. Эта тема похоронена в прошлом, как и многие другие, она не заговаривала об этом и не собиралась. — Я думала, что стрелял Пэн. Мне казалось, только он мог бы… тринадцать пуль, Реджина! Проклятье. Я, правда, думала, что это дело рук Пэна. Глупо было, скажи? Генри ведь наш сын. — Что ты… — дрожащим голосом произносит Реджина. Эмма берёт её руки в свои и смотрит на неё твёрдым и решительным взглядом. В этом вся она. — Я пытаюсь сказать, что сделала бы это для Генри снова. Я не думаю, что он натворил что-то плохое, и не хочу звонить Самиру или Мулан. Реджина осторожно высвобождается, заправляет выбившиеся пряди волос Эмме за уши, обхватывает щёки и целует. Раз, другой, третий. — Неважно, что мы с тобой думаем, — говорит она, физически ощущая, что ей почти удалось добиться своего. — Генри надо рискнуть. — Но если… — Эмма! — прерывает Реджина. — Генри надо рискнуть.***
Самир, заявившийся в больницу в новом экстравагантном свитере, не даёт Генри закончить даже первое предложение. Он захлопывает кейс и тянется за пальто. Генри беспомощно следит за каждым его движением. Секундой позже Мулан тоже поднимается на ноги. — Но… Мистер Джозеф! — Таково решение совета, — отвечает Самир скучающим голосом. — Действия, совершённые в других мирах, не попадают под юрисдикцию Сторибрука, поэтому не подлежат расследованию, преследованию и наказанию. — Но это случилось до… — Нет. Веришь или нет, было много споров, но ни один член совета не проголосовал за то, чтобы все известные и неизвестные миры были, так сказать, «под одну гребёнку». Ни один. Сумасшедшая бюрократия… что с неё взять. Руки Генри сжимаются в кулаки. Он кусает губы, выглядит очень потерянным, и Реджина хочет подойти, но её опережает Мулан. Присев на корточки рядом с креслом, она заглядывает Генри в глаза. — Легче не будет, — со знанием дела произносит Мулан, — но ты становишься сильнее, — а потом улыбается, едва заметно кивает и поднимается. — Для меня большая честь, как и всегда, мистер Миллс. Эмма стоит, прислонившись к стене, и кусает костяшки пальцев. Реджина опускает ладонь Генри на плечо, чувствуя, как напряжены его мышцы, и не убирает до тех пор, пока он не накрывает её руку своей и не расслабляется. Мулан, поравнявшись с Эммой, отводит её в сторону и вытаскивает из внутреннего кармана пальто потускневшую золотую звезду. Протягивает ей. — Захвати пончики на обратном пути. Не глазированные. — Засранка, — беззлобно ворчит Эмма, но задерживает её пальцы в своих ещё на секунду и порывается что-то добавить, в ответ на что Мулан насмешливо усмехается. Сжав кулак, она легонько ударяет по её костяшкам, и только после этого поднимает глаза, чтобы убедиться, что не промахнулась. Эмма в ответ смеётся.***
Солнце заходит очень рано. На часах чуть больше четырёх вечера, и Генри продолжает сидеть возле окна и рассматривать пустой больничный двор. Черты его лица заострились, стали ещё мужественнее, и что-то подсказывает Реджине, что сын продолжает расти, даже будучи прикованным к больничной койке. Она не сразу замечает, что его почти не моргающий взгляд прикован к ней. — Что случилось, дорогой? Генри ещё несколько минут смотрит на неё, а потом глубоко вздыхает. — Мне кажется, надо позвонить Арчи. Завтра. Реджина улыбается. Для Генри — всё что угодно. Всегда. — Завтра. Договорились.
