Who Needs Shelter / Найти убежище

      Реджина просыпается около шести утра от невнятного бормотания, коротких сдавленных смешков и сердитого шипения. Эти звуки сложно игнорировать, как и продолжать нежиться в постели, когда под боком нет тёплой Эммы. Поэтому Реджина приоткрывает один глаз и видит, что Генри сидит в кресле возле окна, укутавшись в тяжёлое шерстяное одеяло, и что-то увлечённо набирает на телефоне.       — Дорогой?       Генри улыбается, но не поднимает взгляда.       — Доброе утро, мама. Подожди. Я почти сделал Джокера.       Реджина, фыркнув, приподнимается на локтях и оглядывается. Кроме них в палате больше никого нет.       — Медсёстры заходили?       — Забегали.       — Давно?       — Ммм.       Внимание Генри полностью занято игрой, поэтому расспрашивать его сейчас бесполезно. Реджина потягивается, разминает шею, стараясь не морщиться, когда та хрустит. Затем откидывает одеяла, опускает ноги на кафельный пол и вздрагивает от холода. В её туфли напиханы клочки зелёной бумаги, из правой торчат ключи от дома, из левой — от машины.       Реджина вопросительно смотрит на сына, который отвечает ей счастливой и гордой улыбкой.       — У них здесь очень строгие правила. Никакой травы в палате, поэтому Иззи пришлось немного импровизировать.       В любой другой день Реджина бы напомнила Генри, что для него Иззи — сестра Фишер, но не сегодня. Нахмурившись, она мгновение задумчиво смотрит на ключи, как вдруг…       — Тебя… — выдыхает она. — Тебя выписывают? Мы можем забрать тебя домой?       Генри застенчиво улыбается.       — Ага. Доктор Ги хотел сказать тебе ещё вчера, после сеанса физиотерапии, но я попросил его не делать этого.       Пол чертовски холодный и, вероятно, грязный, а Реджина босиком, но всё равно бежит через всю палату, чтобы обнять Генри, поцеловать и немного пожурить за то, что заставил промаяться её всю ночь. Впрочем, прямо сейчас всё это совершенно неважно.

***

      Эмма встречает их в особняке, точнее, на подъездной дорожке. Не успевает Реджина толком припарковаться, как она, подбежав, распахивает пассажирскую дверцу.       — Ой, пацан, ты всё ещё перевязан! — раздосадованно тянет Эмма. Потом подхватывает сына за локоть и помогает выйти из машины. — Может, прикупить тебе трость? С огнём?       — Ма, можно мне просто пройти домой?       — Нет, если не хочешь трость доктора Хауса. Ой! Трость с вкладной шпагой! Мы обязаны купить тебе её!       Эмма и Генри обмениваются заговорщическими улыбками, и уже совсем не важно, что на его руке красуется гипс цвета морской волны.       — Мама, можно мне трость с вкладной шпагой?       — Можно нам просто пройти домой? — вопросом на вопрос отвечает Реджина, но в её голосе нет ни намёка на недовольство. Да и как здесь злиться, когда взгляд Эммы светится счастьем, а Генри обнимает её здоровой рукой за плечи. — Идите, я возьму наши вещи.       Они подчиняются не сразу, но споров не затевают, и Реджина любит их за это. У Генри нетвёрдая походка, он всем телом наваливается на Эмму, а для того, чтобы преодолеть две ступеньки, и вовсе цепляется обеими руками за её локоть. Реджина чувствует, как внутри всё завязывается узлом, и отводит глаза.       Вещей немного. Спортивная сумка Эммы, да её собственная, поэтому Реджина отстаёт от семьи всего на несколько шагов. В тот момент, когда она переступает порог особняка, до неё доносится восторженный возглас Генри, утонувший в хохоте Дэвида и Фреда. Бросив мимолётный взгляд в сторону студии, Реджина направляется к лестнице, как вдруг чувствует слабое прикосновение к спине. Резко развернувшись, она оказывается в объятиях Эммы, успевшей стянуть с её плеча спортивную сумку, и получает поцелуй в губы. Короткий, но утешающий и домашний.       — Привет, — Эмма снова целует её.       — Привет, — мгновение Реджина просто стоит, держась одной рукой за талию Эммы, а другой — за плечо. Потом выдыхает. — Как прошла смена?       — Смогла схомячить за один присест здоровый медвежий коготь.       — Отрабатывать налоги горожан — непосильный труд, — Реджина улыбается ей в губы. — С перестановкой проблем не возникло?       — Ну… Мы перенесли диван в гостиную, а потом Фред помог мне спустить вниз кровать, — помолчав, Эмма застенчиво добавляет: — Возможно, придётся немного подлатать перила.       Реджина просто не может злиться.       — Мм. Но никаких проблем?       — Нет, никаких.       — Идиотка, — беззлобно замечает Реджина. Она поворачивается, собираясь подняться на второй этаж, но спохватывается, что идёт совсем налегке. Эмме удалось незаметно умыкнуть и вторую сумку. — Эмма, linda…       — Ты иди, я обо всём позабочусь, — не останавливаясь, бросает через плечо та. — Одежде место в прачечной, верно?       Реджина утвердительно кивает в ответ. Эмма, подмигнув, исчезает на кухне. В воздухе пахнет сдобой и жареным мясом, и через приоткрытую дверь кухни Реджина видит на кухонной стойке стопку тарелок.       Дом, милый дом.

***

      Эмма спит на животе и похрапывает, и если Реджина скажет ей об этом, то наверняка всё закончится самой тупой ссорой на свете. Но сегодня можно пережить. Храп совсем тихий и почти не раздражает. Что действительно цепляет за живое — отсутствие попискивающих мониторов, шагов в коридоре, приглушённой болтовни дежурных медсестёр, а ещё настоящий матрас и огромная кровать, из-за чего появляется ощущение, будто…       Реджина выдыхает, протягивает руку, чтобы проверить, как там грелка на спине Эммы, не нужно ли заменить. Идиотка, конечно же, рассказала о материальном ущербе, но ни словом не обмолвилась о боли, отмахнувшись дежурным: «С чего бы мне жаловаться?» Потом Реджина проводит ладонью между лопатками Эммы, поднимаясь выше, и принимается расчёсывать непослушные волосы. Храп обрывается, всего на мгновение, чтобы возобновиться с новой силой.       Реджина с облегчением выдыхает, отпуская все страхи и напряжение последних дней, потому что всё хорошо. Всё просто отлично. Генри дома, Эмма согласилась остаться на ночь, и всё хорошо. Генри дома, Эмма обо всём позаботилась, и всё отлично. Даже больше.       В ночной тишине она слышит, как на ночном столике вибрирует сотовый, и откатывается к краю кровати. Замирает, услышав негромкое хныканье, но уже в следующую секунду Эмма зарывается лицом в подушку. Тогда Реджина, улыбнувшись, берёт сотовый и открывает последнее полученное сообщение, состоящее всего лишь из одного слова: «Мама?»       «Сейчас спущусь», — набирает она ответ и откидывает одеяло.       — Р’д'на? — сонно выдыхает Эмма.       — Шшш, — Реджина проводит пальцами по её щеке. — Я проверю Генри, — услышав имя сына, Эмма ворочается и бормочет о том, что они должны спуститься вместе, но она легонько надавливает ей на плечо. — Нет, linda. Отдыхай. Поддерживай тепло.       Эмма мычит что-то неразборчивое, когда Реджина укрывает её одеялом до самой шеи.

***

      Реджина, подхватив с кровати толстовку Эммы, привычно засовывает ноги в тапочки и спешит прямиком в студию, куда временно определили Генри. Его кровать стоит напротив телевизора, а кофейный столик переставили таким образом, чтобы сын мог без особых усилий дотянуться до него. Не на это рассчитывала Реджина, когда просила сделать перестановку, всё-таки Генри нельзя перенапрягаться, а двигаться — очень даже. Но сын так задорно хохотал, когда Фред объяснял ей, что они организовали «убежище раненого бойца», что она смягчилась и закрыла глаза даже на подключённый к телевизору «Плейстешен» последней модели.       Реджина топчется в дверном проёме, пытаясь оценить обстановку, но Генри не выглядит расстроенным. Он, взбив подушки, не сводит с неё внимательного взгляда.       — Какао? — спрашивает она, в ответ на что сын застенчиво улыбается и кивает.       Реджина спешит. Она готовит какао так быстро, насколько это вообще возможно, но, оказывается, недостаточно. Не проходит пары минут, как на пороге кухни появляется прихрамывающий Генри. Он кутается в старый халат, из которого давным-давно вырос, и Реджина буравит взглядом кипящее молоко. Всё что угодно, лишь бы не смотреть на нелепые рукава, заканчивающиеся ниже локтей. У Генри есть новый халат, купленный в те полгода, когда он жил отдельно, и ей не оставалось ничего другого, кроме как покупать новые вещи, обувь и заказывать его любимые лакомства в надежде, что завтра сын обязательно вернётся домой. Но Генри предпочёл надеть именно этот халат. Она не знает, почему. Он, вероятно, тоже.       Генри добавляет себе немного корицы, а Реджине — мяты, и когда она заправляет обе кружки, он ковыляет обратно в студию, где забирается на кровать. Некоторое время они сидят молча, не спеша потягивают какао и наслаждаются умопомрачительным ароматом, а потом, когда Реджина ставит пустую кружку на кофейный столик, Генри вдруг спрашивает:       — Ты счастлива?       Генри спокоен. И Реджина не может понять, с чего вдруг возник такой вопрос, почему здесь и почему сейчас. Она вглядывается в его лицо в поисках ответов. Но в его глазах — нежность, а губы, которые в детстве всегда выдавали все его эмоции, не поджаты.       — Генри?       — В сложившейся ситуации. Тем… — он осекается. — Той жизнью, которой мы сейчас живём. Ты счастлива?       Молчание затягивается. Реджина смотрит на него, но видит лишь сияющие глаза, которые всегда буквально лучились светом, даже в то время, когда Генри был совсем крохой.       — Если я тебе скажу, «невыносимо», ты поймёшь, что я имею в виду?       Её малыш, её прекрасный мальчик широко улыбается и, прильнув к ней, тихо вздыхает:       — Значит… всё по-настоящему?       Лишь теперь Реджина понимает, что конкретно имеет в виду Генри, и, прижав его к груди, ловит себя на мысли, что у них сейчас одно сердцебиение на двоих.       — Ох, милый…       — Я хочу, чтобы ты была счастлива, мама, — Генри цепляется пальцами здоровой руки за ткань толстовки. — Очень хочу, — и снова он плачет, безудержно и надрывно, уткнувшись лицом ей в плечо.       Реджина теряется. У него сломаны рёбра, повреждены рука и лодыжка, и она боится утешать его крепкими объятиями, прикосновениями и даже заверениями вечной любви. Достаточно долго они сидят, прижавшись друг к другу, а потом Реджина, осмелившись, целует сына в макушку, ведь он никогда не вырастет из этого.       — Здоровый и счастливый Генри, — повторяет она слова, сказанные несколькими днями раньше в больнице, чувствуя, что её дыхание коварно выдаёт истинные эмоции. — Посмотри, сколько счастья ты принёс в мою жизнь.       Её малыш, её прекрасный мальчик цепляется за неё сильнее и ненадолго замирает.

***

      Первый визит Арчи приходится на тот день, когда в особняке гостит Ава, и в первое мгновение воцаряется тревожная тишина. Реджина изо всех сил старается сообразить, как общаться с психиатром и юной девушкой, чтобы защитить личное пространство сына и не навредить при этом его дружбе. Все проблемы отпадают сами собой, когда из студии выскакивает Генри, а следом за ним показывается Ава.       — Привет, Арчи, — говорит сын небрежно. — Поговорим в гостиной? В студии как-то пресно.       Ава отводит глаза и поджимает губы. Реджине не понаслышке знакомо это выражение лица.       Нет. Нет.       Арчи открывает дверь в гостиную, широко улыбается и машет Генри, приглашая его войти первым.       — Не переживайте, Реджина, — говорит он со знающей, но чуть застенчивой улыбкой. — У нас есть графин с водой, а Генри…       — Я в норме, мама! — доносится из гостиной голос сына.       Но Реджина слишком хорошо помнит тот далёкий первый раз, когда Генри сидел в кабинете Арчи. Помнит ярость и ненависть в его глазах, перекошенный от обиды рот. Помнит недели тишины и месяцы вранья… Бесшумно подошедший Арчи поглаживает её предплечье, и Реджина, сдержанно кивнув, отвечает вымученной улыбкой.       — Если передумаешь, я буду… — она указывает рукой в направлении кухни.       Светлые глаза Арчи блестят добротой и любовью.       — Конечно, — говорит он. Вежливо обращается к притихшей Аве: — Мисс Тильман, — и скрывается в гостиной.       Дверь с тихим щелчком закрывается. Они с Авой остаются вдвоём. Девочка смотрит себе под ноги, а она, Реджина, почему-то не может отвести от неё взгляда.       — Проголодалась? — она старается говорить мягко.       — Нет. Но спасибо.       Вежливый и уклончивый ответ — вопиющая ложь. Реджина сдерживается из последних сил, чтобы не закатить глаза в ответ на дерзость Авы. Она бы обязательно сделала это, если бы не решила, что может добиться большего добротой.       — Ладно. Можешь подождать в студии. Думаю, ты умеешь играть в «Плейстешен».       Прятаться на кухне от четырнадцатилетней девчонки совсем не в её стиле. Но это её кухня: роскошная, знакомая и родная. Ей там спокойно. И этого достаточно, чтобы, оставив мисс Тильман тосковать в одиночестве, составить список покупок и меню на следующую неделю. А ещё надо бы разобраться с хлопьями, которые заканчиваются очень быстро из-за нелепой привычки Эммы смешивать разные виды…       Уединение длится от силы пятнадцать минут. В щели приоткрытой двери мелькают кусочек синей футболки и растрёпанные светлые косы. Реджине очень хочется выставить гостью сына из дома и запереть дверь на все замки. Но она прекрасно понимает, что это несправедливо и бессмысленно.       Реджина, шумно вздохнув, опирается локтями на столешницу и зажмуривается.       — Входи, Ава, — она открывает глаза только тогда, когда осторожные шаги затихают прямо напротив неё. — Хочешь перекусить?       — Нет, мисс Миллс, — выдаёт девочка на одном дыхании. — Я… Я забыла про терапию Генри. Он говорил, что сеансы по вторникам и четвергам, но… Я бы не пришла, если бы помнила.       Реджина не спешит отвечать. Она очень тщательно подбирает слова.       — Если Генри рассказал тебе про свои сеансы с Арчи, значит… он не переживает. Думаю, ничего страшного не произошло.       Ава снова отводит взгляд. Реджина наблюдает за тем, как поднимаются и опускаются её плечи, и ей очень хочется сделать так, чтобы глаза девчонки закрылись навсегда.       — Генри… ну… Он говорил, что эти сеансы его сильно утомляют.       Нет. Не утомляют. Опустошают, мучают, разбивают вдребезги. Не утомляют.       — Да.       — Я знаю. У меня то же самое после этих тренингов.       Ава всё ещё не смотрит на неё, а Реджина почему-то опять не может отвести взгляда.       — Понимаю, — говорит она. За бесстрастной маской на лице девочки прячется что-то очень знакомое.       — Я не хочу оставаться и… усложнять всё ещё больше.       — Очень мило с твоей стороны.       Ава заламывает руки, а Реджина отчётливо представляет, как захлопывает дверь, поворачивает ключ и для верности вешает увесистый замок.       — Папа может приехать за мной только после семи.       Ох.       Часы на микроволновке показывают пятнадцать минут четвёртого, и если Ава просидит в особняке до четырёх, то лишит Генри возможности выплакаться, свернувшись калачиком и цепляясь за юбку, как он это делал в бытность свою маленьким ребёнком. Но Реджина далеко не всесильна. Есть вещи, которые она сделать не может.       — Не думаю, что мне разумно показываться возле твоего дома, Ава.       Девочка не выглядит разочарованной, нет, в её глазах — спокойствие и понимание… И желание закрыть дверь и повесить замки становится почти непреодолимым.       — Конечно. Я понимаю, мисс Миллс.       Но вот маска слетает с лица Авы, всего на секунду, но и этого оказывается достаточно, чтобы увидеть её настоящую. Юную, жалкую, обиженную, одинокую и потерянную.       — Я позвоню Эмме, — выдавливает Реджина. — В крайнем случае, она может попросить заместителя отвезти тебя домой.

***

      На подъездной дорожке останавливается «Жук», а через десять минут Эмма тихонько стучит в дверь спальни.       — Прежде чем ты спросишь, да, я сняла обувь!       Реджина вымученно улыбается.       — Я думала, ты сегодня останешься в лофте.       — Я собиралась, — улыбка Эммы меркнет. — И всё ещё могу, если ты…       — Молчи уже, — выдыхает Реджина и подтягивает ноги к груди, чтобы освободить место на диване. Эмма, просияв, плюхается рядом и растягивается во весь рост. Затем, изловчившись, коротко целует её в губы. — Как прошёл обед?       Эмма хмурится, кривится, и выглядит настолько очаровательной и забавной, что сердце Реджины мгновенно наполняется нежностью.       — Ну… Там была еда, да, так что технически это можно назвать обедом.       — Ого. Там была еда? Просто фантастика.       — Зануда ты, — Эмма перебирает кончики её волос, а потом украдкой целует в губы. — Они затеяли спор ещё до того, как Снежка принесла салат, который я, между прочим, хотела съесть.       Реджина пропускает мимо ушей большую часть сказанного.       — О чём?       — О школе, — отвечает Эмма. — Дэвид считает, что решать должен сам Генри, а Снежка хочет, чтобы пацан вернулся в конце месяца. Они мне даже слова не дали вставить.       Реджина напрягается всем телом. Она знает, что Эмма это почувствует, но ничего не может с собой поделать. Когда Белоснежка начинает вмешиваться в воспитательный процесс… это выше её сил.       — Круто, что на самом деле ни один из них не имеет права голоса, скажи?       Эмма принимается выводить узоры на её коленях. Реджина смотрит в зелёные прекрасные глаза, такие лучистые и счастливые, и расслабляется.       — Круто, — соглашается она. Проводит пальцами по предплечью Эммы, рассеянно ласкает костяшки и, в конце концов, сплетает пальцы.       — Не всё так плохо, — тараторит Эмма. — Позвонила Кэтрин, хотела что-то уточнить о процедуре отчисления, и Снежка переключилась на неё. А Дэвид передал пирог, — добавляет она заговорщически: — Он в холодильнике.       — Пирог?       Эмма кивает, а когда заговаривает вновь, её голос звучит ласково:       — Я попросила Мулан.       — О, — некоторое время они сидят в тишине. Реджина рассеянно пропускает волосы Эммы сквозь пальцы, лёгкими и нежными движениями массирует кожу головы. — Мне кажется… Ава не ненавидит меня.       Эмма открывает глаза, долго смотрит на неё.       — Мне тоже так кажется, — произносит наконец-то она. Всё ещё осторожно, всё ещё ласково.       — Но я… — шепчет Реджина. И Эмма, резко выпрямившись, притягивает её в объятия до того, как в её голосе появляется предательская дрожь. — Я не понимаю.