Глава 14.
18 ноября 2017 г., 01:56
Когда они с Генри припарковываются на стоянке напротив школы, полицейская машина уже на месте. Мулан стоит, прислонившись к капоту, сжимая в руках какие-то бумаги, а Эмма вышагивает взад-вперёд по дорожке. Подхватив с заднего сидения сумочку, а заодно и вещи сына, не обращая внимания на его вялые протесты, она ждёт, пока он выйдет из машины. И, убедившись, что Генри твёрдо стоит на своих двоих, она отдаёт рюкзак. Кто бы сомневался, что подросток мгновенно споткнётся на ровном месте, но Реджине приходится прикусить язык, чтобы не сделать замечание, дескать, в его состоянии передвигаться нужно предельно осторожно. В конце концов, Генри смог совладать с рюкзаком, когда они поравнялись с Эммой.
— Привет, — неловко улыбается та и зевает.
— Тяжёлая ночь? — поправляя лямки рюкзака, спрашивает Генри.
Реджина, усмехнувшись, тоже подавляет зевок. Эмма украдкой показывает ей язык и нехотя признаётся:
— Нет. Обычно всё намного паршивее.
«Намного паршивее». Да шериф до рассвета засыпала её сообщениями, в которых рассказывала о своих переживаниях, словно Реджине собственных мало.
— Не говори. Выброс адреналина при спасении окрестных кошек с деревьев поддерживает в тебе энергию на протяжении всей ночи. И это заметно.
— Вообще исследования показывают, что спасение окружающих приводит к выбросу дофамина и окситоцина, из-за чего мы чувствуем приток сил и ведём себя настороженно, — подмечает Мулан, просматривая бумаги.
Реджина чувствует, что сын пристально смотрит на неё, отвечает неуверенным взглядом, а потом они одновременно поворачиваются к Эмме, которая хмурится сильнее, чем обычно.
— Хрень собачья, — отмахивается она, но выражение лица Мулан не меняется. — Скажешь, нет? — уголки губ Мулан приподнимаются, она слегка наклоняет голову. — Ну, хорошо.
Генри смеётся, громко и радостно, и Реджина видит на губах Эммы улыбку, которая наверняка отражает её собственную.
— Сколько раз ты снимала её на прошлой неделе? — спрашивает сын.
— Два раза, но, если совсем честно, она выдёргивала и в ночные смены тоже.
— Суперсила, чувак, — поддразнивает Генри.
Эмма взъерошивает его волосы, и, в конце концов, они с сыном морщат носы с одинаковой смесью обожания и раздражения.
— Как бы там ни было, Рембо… — затевает спор Эмма, но когда Реджина вежливо покашливает, даже не взглянув в её сторону, добавляет: — Готов?
Улыбка Генри меркнет, и она невольно сжимает ключи от машины, но вот сын расправляет плечи и серьёзно кивает.
— Да, ма.
— Книги взял?
— Да.
— Телефон и зарядка?
— Да.
— Экстренные номера наизусть помнишь?
— Да, ма.
У Генри интонации обычного подростка, недовольного чрезмерной опекой, и от одной этой мысли… Реджина глотает подступающие слёзы и видит, что Эмма тоже сдерживается из последних сил. Притянув его к себе для крепкого объятия, та прижимается губами к его макушке.
— Не геройствуй там, ладно? Просто… Береги себя, Генри, хорошо?
— Да, ма, — он закрывает глаза.
Генри не может быть обычным подростком. Он — маленький мальчик, они должны обнимать его, оберегать и любить… Эмма покашливает в попытке сдержать слёзы, выпускает Генри и торопливо поправляет его шарф, а потом, кивнув, отступает на шаг.
— А если выпадет возможность… Операция «Запонки», помнишь?
Генри, улыбнувшись, закатывает глаза.
— Ты знаешь, что она проверит меня по меньшей мере два раза. И да. Операция «Запонки».
Реджина скрещивает руки, недовольно смотрит на заговорщиков, но Эмма улыбается и поправляет значок.
— Извините, мэм, вам это знать не положено.
Изогнув бровь, она выразительно смотрит на сына, который сдаётся через две секунды.
— Мы пытаемся убедить деда, что никто не собирается устраивать шикарный ужин в честь его дня рождения, включая его самого.
— Ну-ну, мисс Свон, — тянет Реджина, и от неё не скрывается, что в этот момент Генри выглядит очень счастливым. — Планировать операции против своей матери без моего участия? Даже не знаю, восхищаться твоей склонностью к предательствам или язвить над неизбежным провалом.
— Божечки, пацан, да ты настоящая находка для шпиона, — стонет Эмма.
— Находка, понимающая, кто готовит вкусные ужины, — невозмутимо парирует Генри.
Мулан давится кашлем, уткнувшись носом в воротник куртки, в безуспешной попытке сдержать рвущийся из груди смех. Эмма мрачнеет и цокает языком, а Генри, громко расхохотавшись, ковыляет обнять Реджину. Ей кажется, что это объятие будет быстрым, грубым, подростковым, и поэтому, когда даже через пять секунд он продолжает цепляться за неё, делая глубокие вдохи и выдохи, она начинает нервничать. Никто из них не произносит ни слова. И когда Генри наконец-то разрывает объятие, она не может отпустить просто так. Обхватывает его лицо ладонями и болезненно улыбается. Сын не противится. Накрывает её руки своими и просто смотрит на неё со смесью страха и веры, а потом коротко кивает и пытается выдавить улыбку.
— Мне пора.
— Да, — Реджина глубоко вздыхает. — Осторожнее на ступеньках.
— Ладно, — Генри ещё мгновение смотрит на неё, а потом пятится. — Увидимся, мамы. Удачи, Мулан!
— Мистер Миллс, — почтительно кивает та.
Только когда Генри поднимается на школьное крыльцо, где его дожидается Грейс, его подруга, Реджина выдыхает с облегчением, а в следующее мгновение чувствует на пояснице ладонь Эммы.
— Ты в порядке? — шепчет она.
Эмма откашливается, напускает на себя дерзкий вид.
— Да. Конечно. А ты?
Реджина, не сводя взгляда с закрытых дверей школы, кивает.
— Если твоя мать будет проверять Генри слишком часто…
— Я бы не переживала, — вмешивается Мулан.
Реджина поворачивается, краем глаза подмечает промелькнувшее на лице Эммы изумление, а вот её подчинённая продолжает с невозмутимым выражением просматривать бумаги.
— Сегодня проверка безопасности. Мэри-Маргарет придётся отчитываться перед инспекцией и целый день показывать аварийные выходы, — а потом Мулан заговорщически улыбается и хитро щурится. — Мне поручено наблюдать.
Реджина очень хочется рассмеяться, и она прикрывает рот ладонью.
— Ты будешь таскаться по коридорам старшей школы. Весь день. По чистой случайности? — скептически осведомляется Эмма.
— Ага.
Реджина всё-таки смеётся, почти истерически, и Мулан улыбается ещё шире.
— Как… — отдышавшись, она качает головой. — Как нам тебя благодарить? За это? За всё?
— Объясни своей девушке, что не надо снабжать департамент шерифа глазированными пончиками, — не задумываясь, выпаливает Мулан. — Всё равно их никто не ест. Пончики выбрасываются. Это преступление.
В тёмных глазах пляшут почти незаметные смешинки, Реджина с трудом распознаёт их.
— Ты лично отвечаешь за безопасность нашего сына. В обмен на вкуснейшие пончики.
Мулан с самым серьёзным видом кивает. Эмма мгновение смотрит на неё, округлив глаза, а потом взрывается хохотом. Громким, беззаботным, согревающим это холодное и морозное утро.
***
В кабинете Арчи очень тепло, просто немного неловко. Генри всё время оттягивает треугольный вырез своего свитера, но сложно понять, делает он это из-за жары или беспокойства, и Реджина не спешит вмешиваться. Ни сейчас, ни когда сын всеми силами старается подобрать слова, чтобы рассказать о тайнах, которые хранил без малого два года. — Я даже толком ничего не почувствовал, когда взял тот кинжал, — неуверенно произносит Генри. — Использовать его было… было… всё случилось очень быстро. Словно пробежка ранним летним утром. Быстро и жарко… Или вот… Вам знакомо чувство, когда машина внезапно срывается с места? Вот что-то похожее. Арчи переводит взгляд с Генри на неё. Сдержанно кивает. — Но тебе не было страшно? — мягко спрашивает Реджина. Генри трясёт головой. — Не особо. Реджине хочется взять его за руку. Погладить по спине. Просто прикоснуться, прижать и не отпускать, пока он, успокоившись в её объятиях, не вспомнит всё самое важное. Арчи, деликатно кашлянув, склоняет голову в попытке перехватить блуждающий взгляд Генри. — Помнишь, что мы с тобой говорили про адреналин? — Ага… И это было что-то похожее. Наверное. Было очень-очень много адреналина, — Генри расправил плечи, но чувствовалось, что за его словами скрывается нечто большее. — Ты так думаешь, — когда сын косится в её сторону, не поворачивая головы, Реджина догадывается, что попала в цель. — Но ты сомневаешься. — Да, — шепчет он. Реджина выжидает, настраивает себя, чтобы её голос звучал нежно, с искренним любопытством и прощением. — Почему? На то, чтобы подыскать подходящие слова или тоже настроиться на разговор, у Генри уходит около двух минут. И Реджине хочется, просто до безумия, взять его за руку, но нельзя. — Из-за пистолета, — он снова замолкает, но на этот раз ни Реджина, ни Арчи не задают вопросов. Генри начинает заметно нервничать, он ёрзает на месте, дрожит и, в конце концов, делает три глубоких вздоха. — Из-за пистолета. Потому что то ощущение… Оно… Оно не исчезло, — он виновато смотрит на неё. — Ты видела. Когда нашла меня. Ещё до Дерева Сожалений и истории с кинжалом. Ты всё видела. Это правда. Она увидела. Теперь-то Реджина всё понимает, более того, когда она вспоминает тот момент, ей становится ясно, что и тогда она всё понимала. Но для неё не было ничего главнее живого, невредимого и такого настоящего Генри. Разве важно, каким он выглядел, если на его губах играла улыбка? — Когда я подобрал… Нет, когда я стрелял в Тамару… Мне было тяжело, паршиво, больно. Больно стрелять. Но это длилось недолго. Секунды. Когда я стрелял в Грэга — мне было тепло. Я чувствовал себя посвежевшим. Живым и сильным. Очистившимся, — некоторое время Генри отмалчивается. — Всё произошедшее здесь, в Сторибруке, казалось таким суматошным. Я просто… Потерялся. Все эти люди, кого должен был любить я, кого любил, кто был моей семьёй, а кто не был, почему одни люди были рядом со мной, а другие — нет, и кем был я сам?.. Что я натворил на самом деле, притащив сюда Эмму, заставив её разрушить проклятие?.. Всё было суматошным, мама. И на острове тоже было суматошно, многолюдно, а когда я застрелил Грэга, всё просто… исчезло. Я почувствовал себя очистившимся, обновлённым, а на душе мне стало так тепло… — ещё одна пауза. — Это всё равно что зимой стоять в лучах солнечного света. — И сильным, — Реджина вспоминает сердце, которое держала в ладонях, о нежности в любимых карих глазах и о затаившейся в них печали. Она ждала, что сердце будет грязным, червивым, отталкивающим. Но оно было красивым и тёплым, в нём не было ни намёка на тёмные пятна. Она была очарована, напугана и взбудоражена. — И сильным, — эхом повторяет Генри. Самое первое сердце, которая она забрала осознанно, было другим. Сердце Грэма почему-то казалось тяжёлым, хрупким, но тоже светлым и чистым. Впрочем, в его глазах не было печали, не было обиды за предательство, ужаса или боли, ответственность за которые лежала на её плечах. В конце концов, Реджина сделала это, раздавила сердце отца и преуспела в своём творении. Арчи переворачивает страницу блокнота и медленно кивает. — Когда ты думаешь о произошедшем тогда, то ощущение чистоты, тепла и силы, оно всё ещё с тобой? После очень долгого молчания, нарушаемого лишь прерывистым дыханием Генри, он шепчет: — Мне стыдно… Арчи вскидывает два пальца, жестом призывая Реджину не вмешиваться, обождать. — Я два года кричал о добре и зле, правде и лжи, но при первой же возможности… схватил пистолет, застрелил двоих и почувствовал себя очистившимся. Реджине отчаянно хочется поддержать сына. Заверить его, что всё это ерунда, что она любит его, но это бессмысленно. Проблема не в том, любят его или нет. — Реджина? — спрашивает Арчи и, когда она поднимает на него глаза, добавляет: — Вы… хотите что-то добавить? — Это были правильные ощущения, — нежно говорит она. Смотрит на ладонь сына, на то, как его тонкие пальцы сжимают край диванной подушки и расслабляются. — Не в тот момент, когда ты стрелял, а после. Я тоже чувствовала себя сильной. Не очистившейся, просто, выше остальных. Намного выше. Все мои проблемы исчезли, а сама я оказалась на вершине мира. Пальцы Генри снова сжимаются, до побелевших костяшек, и Реджина не выдерживает. Ведёт ладонью по полосатой обивке дивана и обхватывает мизинец сына собственным. — Но всё это было ненастоящим. Не здесь. Там. Только, попав в Сторибрук, встретившись с тобой, всё приобрело смысл. Ты появился в моей жизни, такой беззащитный, жаждущий любви… — шепчет она. — Ты улыбался мне и пытался произнести «Мама». Именно тогда всё вокруг стало реальным. Я очистилась и по-настоящему вознеслась над всеми. Генри зажмуривается, судорожно цепляется за её руку. Наверное, ему не верится, что когда-то его ладошка была совсем крошечной и идеально ложилась в её, что она без труда могла обхватить её всю мизинцем. Он явно старается, но всё равно из его груди вырываются приглушённые рыдания.***
В здании напротив офиса Арчи Хоппера находится приют для животных. В слабо освещённом окне видны силуэты Дэвида и Эммы, при чём последняя ёрзает и всё время обхватывает себя за плечи. Реджина готова поспорить, что по ней ползает прожорливая хомячиха. Она задумчиво наблюдает за ними, пока Генри, кашлянув, не делает большой шаг вперёд, отчего их руки разъединяются. — Мама? — его глаза красные, нос — сопливый, но он возвращается и снова сплетает свои пальцы с её. — Иди, дорогой, — она высвобождается из его хватки. — Мне нужно забежать в одно место. Генри мрачнеет, но не спорит. — Заказать тебе что-нибудь у Бабули? — Да. Что-нибудь горячее, желательно сладкое и вредное, — сын сейчас до боли похож на Эмму. У него её улыбка, а ещё он, как и Эмма, восхищён её маленьким бунтом против самой себя. Несмотря на то, что в горле стоят слёзы, а часовая терапия знатно вымотала, Реджина чувствует себя… очень сильной. — Я недолго. Она ждёт, пока Генри перейдёт на другую сторону, наблюдает, как он придерживает дверь для Дэвида, как на пороге появляется Эмма. В зелёных глазах читается любопытство. Она указывает на себя, потом на неё и вопросительно поглядывает исподлобья. Реджина качает головой, кивает в сторону закусочной, но сама уходить не торопится. Сначала надо дождаться, пока Эмма, приняв её решение, обнимет сына за плечи и последует за Дэвидом. Но стоит троице скрыться за поворотом, как Реджина, пиная медленно тающий снег, идёт в противоположную от закусочной сторону. Главный гараж открыт. Реджина поднимается на рабочем лифте на второй этаж. Крошечная комнатка, где обычно расплачиваются за услуги, закрыта, но в соседнем кабинете горит свет. Когда Майкл видит её, он застывает изваянием, а в следующее мгновение вскакивает на ноги, да так резко, что офисный стул отлетает к стене. — Ваше Величество… — Нет, — тихо, но твёрдо говорит она. Поколебавшись, Майкл предпринимает ещё одну попытку: — Мисс Миллс. Что… Чем могу быть обязан? Она не переступает порог кабинета, не садится. — Дорманы в конце месяца переезжают в Нью-Хэмпшир. Барреты не теряют надежды с помощью игры в лакросс пропихнуть Тедди в Фокскрофт. Губы Майкла растягиваются в оскале, который при всём желании сложно назвать улыбкой. — Но никто не знает, что собираются делать Тильманы. Реджина ничего не отвечает. — Я не знаю. Я… Я не очень гибкий человек. И кроме этого гаража, — Майкл обводит рабочий стол широким жестом, качает головой, — у меня ничего больше нет. Николас постоянно говорит о переезде. Твердит, что мы должны оставить всё в прошлом, забыть, что он… Тильман не заканчивает предложение, а Реджина не настаивает. — А ты бы сделал это? Если бы мог. — Забыть? — Майкл не смотрит на неё, а она почему-то не может не смотреть на него. — Нет. Да. И… Не знаю. Просто не знаю, — из его плеч уходит напряжение, и он, побеждённый и разбитый, опускает голову. На его лице написаны все эмоции. Всё то, о чём она думала, всё то, что она и так знала. — Вы хотите, чтобы мы уехали из Сторибрука? Реджина не может винить его за этот вопрос, ведь всё приобретает смысл, начиная со смелого появления в пустом гараже поздним вечером и заканчивая её отстранённостью. — Это не моё дело, — тихо отвечает она. Майкл мрачно хмыкает и щурится. Теперь мешки под его глазами видны ещё отчётливее. — А если бы да? А если бы да… Реджина печально качает головой. Даже разочарованно. — После всего того, что случилось, ты хочешь, чтобы я сказала тебе, достаточно ли вы заплатили? У Майкла уходит мгновение на то, чтобы понять, что до него пытаются донести. Когда это происходит, механик снова замыкается в себе, словно и не он вовсе воспрянул духом всего несколько минут назад. Реджина, осторожно прикрыв за собой дверь, уходит.
