Глава 15.
18 ноября 2017 г., 21:24
— Нет. Однозначно нет.
— Реджина, ладно тебе! — тянет Эмма, поворачивая ключ в дверном замке. — Если Дэвид хочет отдать…
— Нет. Мы договаривались, что игровая приставка останется до твоего возвращения в школу, — Реджина выразительно смотрит на Генри, который стоит мрачнее тучи, спрятав руки в карманах толстовки, и не поднимает глаза от пола. — В школу ты вернулся? Вернулся. Приставку надо отдать обратно.
— Но, мама, дедушка уже купил себе новую, и… — сын осекается под её взглядом.
— Генри, ответь честно. Ты воспользовался ситуацией и уговорил Дэвида оставить тебе приставку?
— Нет, мама! — теперь он смотрит на неё широко распахнутыми глазами. — Я вообще ни при чём!
— Генри не врёт, — беспомощно добавляет Эмма.
— Генри, возможно, и не врёт, а вот ты — да, — отрезает Реджина, в ответ на что лицо сына расплывается в широкой улыбке, а Спасительница, невинно пожав плечами, вешает его куртку на крючок возле входной двери. — Ты. Наверх, — приказывает она Эмме, а потом поворачивается к Генри. — Ты… Господи. Я даже в студию тебя отправить не могу, в ней — чёртова приставка.
Он отвечает осторожной и застенчивой улыбкой, пятится к лестнице.
— Может, я тогда пойду в спальню?..
О чём она только думала, пока без малого четырнадцать лет разыгрывала из себя политика на глазах не по годам развитого ребёнка?
— Даже не пытайся спекулировать своим здоровьем, Генри. Это паршивый приём, — вздыхает Реджина, а когда Генри, расхохотавшись, обнимает её, она утыкается носом в его макушку и принимает поражение. — Нет. Ты останешься в студии ещё на несколько ночей. Но, пожалуйста, прошу тебя, дорогой, делай всё, что тебе вздумается, только не играй. Почитай… Хотя нет. Читать тоже не надо.
Эмма идёт к ним, громко цокая каблуками, и Реджина выразительно смотрит на неё поверх макушки сына. Этого оказывается достаточно, чтобы она вскинула ладони в побеждённом жесте, сняла туфли и взяла по одной в каждую руку. Поцеловав Генри в лоб, она бормочет: «Снов, пацан!», а потом не спеша поднимается по лестнице. Чёрное обтягивающее платье соблазнительно переливается в свете лампы, и Реджина при всём желании не может отвести глаза.
— Фу. Мама! Ты можешь не пялиться на ма при мне?
Реджина не краснеет. Однозначно нет. Эмма где-то зацепилась, у неё крошечная стрелка на колготках, ничего особенного. Она ничего не обязана объяснять Генри.
— А ты можешь не подбрасывать мне причины наказать тебя до твоего пятидесятилетия?
Генри морщится.
— Мама, я не просил этот «Плейстешен», честное слово.
Реджина со вздохом обхватывает его лицо ладонями и целует в лоб.
— Знаю. Я не на тебя злюсь.
— Но злишься.
У Генри проницательные, спокойные и светлые глаза, и она невольно вспоминает, как в первый раз держала его на руках, его маленькое сонное личико и собственные ощущения. Необычные, но такие приятные, будто она для крохотного создания — единственный свет в незнакомом мире.
— Немного. Понимаешь… — Реджина внимательно смотрит на него. — Генри, ты не хуже меня знаешь, что нам нужно вести себя осторожно, — он кивает в ответ, и она сосредотачивает внимание на аромате кедрового шампуня, на его широких плечах. — Я подумаю над этим, хорошо?
— Хорошо, — отвечает он беззаботно. Господи, какой он доверчивый… — Я пойду спать. И никаких книг!
Реджина шутливо зажимает пальцами кончик его носа и, когда Генри совсем по-детски взвизгивает, смеётся над реакцией.
***
Эмма стягивает колготки, сидя на кровати, её туфли валяются на ковре, и Реджина, прислонившись спиной к закрытой двери, мгновение просто наблюдает за ней. — Мне приходилось бегать в них, — говорит Эмма. — Представляешь? Я почти не ориентировалась в темноте ночи, а мне приходилось бегать! Как ты их вообще носишь? — Дело привычки, — у Реджины перехватывает дыхание, когда Эмма вскидывает голову, смотрит на неё с глуповатой улыбкой, но она быстро берёт себя в руки. — Итак. Приставка. Эмма со стоном падает на кровать и театрально прикрывает ладонью глаза. — Я не просила Дэвида дарить Генри хренотень. Я просто… не просила не делать этого. — Прямо сейчас очень важно не испортить Генри. Нельзя потакать его прихотям, и ты это знаешь. — Знаю, но послушай… Дэвид считает, что пацан страдал незаслуженно, и… Он вроде бы прав, скажешь, нет? Реджина сбрасывает туфли, забирается на кровать и седлает талию Эммы. — Эмма, больше всего на свете я хочу, чтобы у Генри было абсолютно всё. Приставки, крутые телефоны, дорогое мороженое. Но он должен заработать это. — Стоп! Ты считаешь, что он не заслужил? — возмущённая Эмма приподнимается на локтях. — У него сломана рука, переломаны рёбра, Генри носит этот дебильный ботинок, но не заслуживает приставки? «Спокойно», — внушает себе Реджина. — «Терпи». — Каждый его вздох стоит всех сокровищ этого мира. По крайней мере, на мой взгляд. Эмма расслабляется, снова ложится на кровать, но во взгляде — настороженность и тревога. — И? В чём проблема? — Фокус в том, что Генри сам должен чувствовать, что он заслужил подарок, — терпеливо объясняет она. У Эммы не уходит много времени на то, чтобы осознать, что именно до неё хотят донести. Её брови расслабляются, а в глазах появляется понимание. — Это… Часть терапии? — спрашивает она осторожно. Иногда бывает очень сложно не прикасаться к Эмме, не ласкать пальцами нежную кожу и выводить узоры на сильных предплечьях, но в то же время — очень легко, потому что Реджина редко отказывает себе в удовольствиях. Она проводит большим и указательным пальцами вдоль её бицепса. — Отчасти, — чуть хриплым от вожделения голосом шепчет она. — Для нас обоих. Эмма внимательно следит за движением её пальцев. — И… Если мы с тобой составим план вознаграждений, например, оценок. Такое покатит? — Как посмотреть. Что ты имеешь в виду? Эмма приподнимается на правом локте, а пальцами левой руки принимается выводить узоры на колене Реджины. — Что-то вроде системы достижений. Если общий балл за неделю выходит выше среднего, то Генри ещё неделю сможет играть в «Плейстешен». Но если показатели падают — прощай, приставка. — Звучит напряжённо, — Эмма проводит пальцами по внутренней стороне бедра, ласково, почти невесомо, и Реджина слегка раздвигает ноги, чувствуя, как приподнимается нижний край юбки. — Это хорошо или плохо? — Пока не знаю, — Реджина дотрагивается до губ Эммы. — И то и то. Наверное. — Мы можем доработать идею. — Хорошо, — легко соглашается она. — А что ты скажешь про меня? — чуть подавшись вперёд, Эмма целует её ключицу через тонкий шёлк блузки. — Что мне нужно сделать, чтобы заслужить вознаграждение? Наконец-то! Реджина улыбается и легонько толкает её, отчего она падает на кровать, и ведёт губами по нежной коже. Поцелуй в один уголок рта, в другой, и руки уже сминают тонкую ткань платья в поисках злосчастной молнии. — Такая красивая, прекрасная, — она проводит языком по губам Эммы. — Может быть, я просто побалую тебя. Эмма замирает. Реджина улыбается и целует её ещё один раз, а потом ещё и ещё, пока не чувствует, что ей отвечают. Вскоре она нащупывает молнию, но открыть её оказывается не так-то просто. — Повернись на живот, linda, — Реджина принимается покрывать поцелуями шею. — Чёртова молния. Все движения Эммы нарочито медленные, и тогда Реджина отвечает ей тем же. Ухватившись за собачку, она не спеша расстёгивает молнию, целуя каждый открывшийся участок кожи, каждую веснушку. — Ты такая красивая, — Реджина проводит языком по ямочке слева от позвонков. — Реджина? — голос Эммы дрожит, и она мгновение смотрит ей в глаза, прежде чем скатиться на кровать. Реджина ничего не говорит. Просто лежит рядом, гладит шелковистые волосы и ждёт. Но вот из груди Эммы вырывается короткий вздох. — Мне… Мне нужна минутка. — Конечно, — они немного лежат в тишине, а потом Реджина чувствует, что Эмма снова тянется к ней за поцелуем. — Если тебе нужно больше времени… — Нет, — отвечает та. Притягивает ближе к себе. — Нет. Просто… Повторишь? — Ты такая красивая? — Реджина встречается с ней глазами. — Нет. Не это. Другое. — Может быть, я просто побалую тебя? — Эмма кивает, уверенно и серьёзно, и Реджина, улыбнувшись, нежно целует её в губы. — А почему нет? Посмотри, какая ты прекрасная. Великодушная, — она осторожно укладывает её на спину, прокладывает дорожку поцелуев вдоль предплечья. — Сильная. Сексуальная. Почему бы мне не побаловать тебя, mi linda? Реджина чувствует, что Эмма расслабилась, и отстраняется, чтобы избавить её от платья и медленно оглядеть тело. — Ты прекрасна, Эмма. Только посмотри, какая ты щедрая, — она выдыхает, едва касаясь губами ложбинки, спускаясь ниже. — Умная, смешная. И… Ты потрясающе умеешь любить. Просто потрясающе. Эмма негромко хнычет, садится и, обняв её, притягивает к себе. — Люблю тебя, — с жаром шепчет она Реджине в губы. После всего, что им довелось пережить вместе, отвечать на признание всё равно… что дышать. — Я люблю тебя, — Реджина укладывает её на кровать, скользит по груди невесомыми поцелуями. — Позволь мне побаловать тебя. Эмма смотрит на неё тёплым нежным взглядом и кивает.***
Эмма, до побелевших костяшек сжимая рулевое колесо, напряжённо вглядывается в дорогу. Её черты лица заострились, губы поджаты. Ничего удивительного. Реджина не пытается заговорить с ней, вместо этого она садится удобнее и, протянув руку, принимается ласково гладить кончиками пальцев её шею. Эмма косится в её сторону и жалостливо улыбается. — Это обман, — говорит она. Реджина отвечает ей улыбкой. — Злодейство? Эмма насмешливо фыркает, но когда Реджина проводит большим пальцем по шее, она чувствует, что мышцы снова напряжены. — Чтобы ты знала, с моей колокольни всё это — отстойная идея. Эмма ясно дала ей это понять ещё час назад, но, как бы там ни было, она всё ещё здесь. И это обстоятельство намного дороже любых слов поддержки. Реджина слегка надавливает подушечками пальцев на сонную артерию. — Знаю, — улыбается она. — Уверена? — Да. Эмма передёргивает плечами, сбрасывая её руку, но уже в следующее мгновение перехватывает запястье и, притянув, ласково целует в костяшки. — Я устала от всего этого, — признаётся она. — Ты не устала? Все вокруг расплачиваются за что-то. Снова и снова. Почему мы не можем… Я просто хочу, чтобы мы были собой, Реджина, понимаешь? Я хочу быть со своей семьёй. Милая и славная Эмма, которая, конечно, понимает больше всех остальных вместе взятых. Реджина проводит тыльной стороной ладони по её щеке. Проходит чуть больше минуты, пока Эмма наконец-то не расслабляется, а её выдох очень похож на вымученный смешок. — Вот в чём соль, да? Оставаться со своей семьёй при любых обстоятельствах, да? Даже когда все они — сплошь говнюки? — Говнюки, — тянет Реджина и кривится от отвращения. — Если ты выражаешься при нашем сыне, можешь использовать достойные ругательства? Эмма смеётся в ответ. Вымученно, но весело и довольно. — Говнюки — отличное ругательство. — Ты шутишь, правда? Эмма улыбается, и это первая искренняя улыбка за последний час, а когда паркуется на стоянке, она, дотянувшись до Реджины, цепляется за шерстяной воротник пальто, зарывается пальцами в тёмный шёлковый шарф. — И что ты, чёрт тебя дери, можешь знать о ругательствах? — она целует её в губы. — Ты наверняка последний раз ругалась в долбанные средние века. — Идиотка, — беззлобно отвечает Реджина и возвращает ей поцелуй. — Тебе пора. Ты знаешь, каким бывает Генри в дни сеансов, и если хочешь успеть отвезти его… — Да, да… — ворчит Эмма, но не двигается с места. — Ты, правда, уверена? — Уверена, — твёрдо отзывается она. — Сегодняшний день обещает быть скверным. Но если будем придерживаться моего плана, думаю, мы справимся. Эмма кивает и, отстранившись, откидывается на спинку сидения. Милая, славная и понимающая. — Я захвачу пиццу, — она снова целует пальцы Реджины. — Наполовину «Гавайскую». — Эм-ма.***
Старенькая «Тойота» на прежнем месте, но на этот раз над ней склонилась Ава с древним зеркальным фотоаппаратом. На короткий миг Реджина чувствует, что внутренности завязываются узлом, и ловит себя на мысли, что не испытывала ничего подобного с того дня, как разрешила Генри самостоятельно переходить улицы. Именно тогда её начали пугать дети в сочетании с машинами. — Здрасте, мисс Миллс, — тихо говорит Ава и, затаив дыхание, щёлкает фотоаппаратом. В гараже темно, и яркая вспышка света на мгновение ослепляет её. — Простите… Надо было предупредить. Реджина быстро моргает в попытке избавиться от мерцающих перед глазами тёмных пятен и вымученно улыбается. — Всё нормально, — на неё внезапно накатывает застенчивость, непонятная даже ей самой. — Я давно не видела таких фотоаппаратов. Ава бесхитростно улыбается. — Ага, это настоящая реликвия! Янсито… Простите. Мистер Янсито разрешил мне использовать фотоаппарат для, хм, одного проекта, — с каждым последующим словом её энтузиазм угасает. — Школьного? — настороженно уточняет Реджина. Ава отвечает ей прямым взглядом в упор. — Вроде того, — произносит она медленно. — Осенью он задал нам сделать один проект. Мой пришёлся ему по душе. И… Мистер Янсито захотел составить, — девочка осекается, — портфолио. Что-то в этом роде. Может быть, на конкурс. Я точно не знаю, но мистер Янсито очень настойчив. — Кажется, он считает, что у тебя талант, — мягко подмечает Реджина, а когда Ава небрежно отмахивается, улыбается. — Ты не согласна? Она давно не видела, чтобы на лице другого человека боролись настолько противоречивые чувства. Настороженность и беспечность. — Я даже не понимаю, что делаю, — отвечает ей Ава и, помолчав, нехотя добавляет: — Но, наверное, в этом и есть смысл — научиться. Реджина ничего не отвечает. Просто наблюдает за сменяющимися эмоциями на лице девочки, за тем, как она цепляется за фотоаппарат, точно утопающий за соломинку. — Папа в кабинете, если вы пришли поговорить с ним, а я могу проследить, чтобы Ник не вмешивался. Очень соблазнительно высказать всё Аве, но Реджина слишком хорошо помнит, что когда детям было по десять лет, они все, вынужденные справляться с проблемами один на один, страдали по её вине. — Спасибо, — искренне благодарит она.***
Майкл держится почти так же, как и неделей раньше, но сегодня он вытирает руки тряпкой и прижимает ухом сотовый. Трудно сказать, что именно вызвало болезненную гримасу на его лице: разговором или резкими движениями. Но когда он натыкается взглядом на неё, снова застывает изваянием, впрочем, на этот раз справляется с эмоциями намного быстрее. — Слушай, Том, это моё последнее слово, я и так пошёл на достаточный компромисс. Мне пора, только что пришла мэр, ясно? Ты подумай и дай мне знать. Дождавшись, пока Майкл опустит сотовый на столешницу, Реджина откашливается: — Я больше не мэр. Майкл пожимает плечами и, швырнув тряпку в ведро у стены, выдаёт: — А у Тома Кларка очень длинный язык, — после секундного замешательства он всё-таки указывает в кресло напротив. — Но вы пришли сюда не городские сплетни обсуждать, правда? Реджина садится на самый краешек кресла, глубоко вздыхает в попытке сосредоточиться. Вдох и выдох, а потом ещё один, и ещё, и ещё… — Я… — слова застревают в горле. Реджина кривится. Ещё один глубокий вдох. Следующий она подавляет и, открыв сумочку, вытаскивает визитную карточку. — Контакты банкира в Стамфорде, — опустив картонку на край стола, она двигает её одними кончиками пальцев. Майкл замирает с протянутой рукой. — Я заключила… договорённость. Позвонишь ей, назовёшься Майклом Тильманом из штата Мэн. Она попросит назвать кодовое слово. Дровосек. А потом поинтересуется, согласен ли ты с условиями… — Постойте… -… и если они тебя устроят, она подготовит все необходимые бумаги. — Подождите! -… и она поможет тебе разобраться. — Да стойте же! — в отчаянии выкрикивает Майкл. — Что… Что вы делаете? Что наделали?! Надо было отрепетировать разговор. Распланировать всё лучше. Она должна была предвидеть, что всё это будет…мучительно? Да, наверное, это слово подходит больше всего. — Забочусь о будущем. Твоей дочери. Если… Если ты согласен, и Ава согласна, будет создан трастовый фонд. Для неё. На проживание и образование, начиная с сегодняшнего дня и до её восемнадцатилетия. Оставшиеся деньги она сможет потратить на своё усмотрение. — Что вы делаете? — недоумевает Майкл. — Зачем? Я не понимаю. Какая вам с этого польза? Реджина вздыхает, закрывает глаза. Старается говорить твёрдо, ведь она не в том месте, чтобы откровенничать и открываться, но не преуспевает. — Я бы хотела, чтобы вы все уехали из Сторибрука. Я не хочу видеть лицо твоего сына или слышать его имя. Но я бы хотела, чтобы вы остались, чтобы посмотреть, что за ничтожество вырастет из твоего сына. Чтобы видеть его в вонючей и тёмной камере, откуда бы он до скончания дней наблюдал за моим сыном. Свободным, счастливым и успешным. Это слишком. Слишком. Она чувствует растущее напряжение, губы предательски дрожат, щёки горят огнём. — Но я так устала, что маленькие девочки должны расплачиваться за чужие грехи, — она открывает глаза и пристально смотрит на Тильмана, отметив про себя, что он всё-таки вздрогнул, а в глубине его глаз появился стыд. — Это ты понимаешь, Майкл?***
— Я просто… Не могу понять. Я не… Иногда мне хочется быть обычным ребёнком. Смеяться и прикалываться, а потом я вспоминаю о том, кто я, и понимаю, что не имею права… — Генри хватает со стола стакан воды и начинает жадно пить. — Я не знаю, как восстановить душевное равновесие, мама. Учитывая содеянное и моё желание забыть… Меня не покидает ощущение, что я не заслуживаю той жизни, которой живу. Арчи ничего не записывает с той самой минуты, как Генри прорвало на откровения, но Реджине безумно хочется услышать хоть какой-нибудь шум, чтобы немного встряхнуться. Неистовое напряжение, пришедшее к ней в гараже, не исчезало. Было глупо разговаривать с Майклом до сеанса. Чертовски глупо… Генри со стуком возвращает стакан на стол, одной рукой массирует себе шею, а другой накрывает её ладонь. Затем он обхватывает её мизинец своим, а его глаза по-прежнему закрыты, и всё это похоже на бессознательные движения, чистой воды инстинкты. — Учитывая, что в твоей душе поселилась тьма, зная о ней… — голос Реджины срывается. Она покашливает и предпринимает ещё одну попытку. — Учитывая, что тьма стала частью твоей души… Генри, пойми, никто не становится недостойным любви, познав собственную тьму. Знаешь, почему? — она выдерживает паузу. — Потому что тьма повсюду. Ты это знаешь, дорогой. Тьма есть в каждом. Во всех, кого любишь ты, и во всех… кто любит тебя. Реджина не может выдержать взгляд сына. Так он смотрел на неё на корабле, очнувшись после смертельной битвы в Неверленде, в больнице после падения проклятия и на пятый день после усыновления. Реджина не может вынести, и каждый раз, когда случается подобное, она всей душой надеется, что больше такого не повторится. — Тьма может изменить тебя только в одном случае, — продолжает она. — Если продолжишь отрицать её существование. Если поддашься искушению. Но знаешь что? Тебе это не грозит, Генри. Ты понимаешь, что тьма в тебе, и ты не хочешь, чтобы это когда-либо повторилось. Я права? Тьма не испортит тебя. Ты никогда не будешь недостоин любви. Реджине приходится приложить усилие, чтобы напомнить себе, что она должна быть храброй ради сына. Что в кои-то веки им не придётся платить. — В отличие от тебя, дорогой, мной двигало любопытство… Первые несколько лет. Кто знает, может быть, если бы я тогда больше нуждалась в любви, хорошей и безопасной жизни, всё сложилось бы по-другому. Если бы я в собственных глазах стоила немного больше, если бы кто-то протянул руку, когда я подошла к самому краю… — перед глазами всё расплывается, они горят огнём, и сидящий рядом Генри крепко обнимает её. Она слышит его рваное дыхание и понимает — сын тоже плачет. — Ты всё ещё думаешь о содеянном? — шепчет он. Из груди вырывается предательский всхлип, но Реджина мгновенно зажимает рот ладонью в отчаянной попытке успокоиться. «Соберись!» — говорит она мысленно. — «Будь сильной». — Иногда. А иногда я думаю, что было бы слишком жестоко просить кого-нибудь спуститься вместе со мной во тьму. В кабинете на некоторое время воцаряется гнетущая тишина. Арчи сидит неподвижно. Сквозь ресницы, слипшиеся от слёз, она видит, что его лицо пунцовое, а глаза — блестят. Генри осторожно ложится на диван, кладёт голову ей на колено, и его плечи содрогаются от беззвучных прерывистых рыданий. — Генри, знаешь… — вкрадчиво заговаривает Арчи, чуть склонившись вперёд, но Реджина перебивает его. — Пожалуйста, — просит она и, перехватив взгляд Сверчка, добавляет: — Пожалуйста, не сейчас. Пожалуйста. Арчи трёт глаза, потом откидывается на спинку кресла, кивает и эхом повторяет: — Не сейчас. Реджина не знает, сколько времени проходит, прежде чем Генри снова начинает говорить. — Что мне делать, мама? — шепчет он. — Как мне жить с этим? Что делать? Нежным движением она отодвигает волосы с его лба. — Ты живёшь хорошей жизнью, Генри, — говорит она, когда черты его лица смягчаются. — Ты возмещаешь. Каждый день, каждый момент. Ты осознанно выбираешь правильную жизнь, — в памяти всплывает его разбитая губа. Реджина касается шрама над бровью, чувствуя, как щемит в сердце. — Я знаю, ты пытался добиться искупления, малыш. Ты думал, что так правильно, но искупление — не обязательно страдания. Мне нужно, чтобы ты понял это, Генри. Твои страдания не приносят пользы. Искупление — это возмещение и исправление, а боль и самобичевания не приносят пользы. Генри недоумённо смотрит на неё. На короткий миг он снова кажется трёхлетним, семилетним, двенадцатилетним… и принадлежит ей одной. — Я не понимаю… Реджина помнит, как он приходил к ней после ночных кошмаров, своих и её. Как лежал у неё на руках, а прямо сейчас утыкается лбом в её шею, мечтая о любви и безопасности. — Ты творишь добро. Ты совершаешь хорошие поступки. Ты отдаёшь достаточно, чтобы компенсировать то, что забрал. Генри снова зажмуривается. По его щекам градом катятся слёзы. — Но… что если… Что если ничего хорошего больше не осталось? Что если… Откуда ты вообще знаешь, что этого достаточно? Что хорошего я могу дать? С её губ всё-таки слетает тихий всхлип. — Мой дорогой мальчик, — она нежно вытирает большими пальцами слёзы с его щёк. — Любовь, дорогой. Мы даём любовь. Ты и я. — Любовь? — недоверчиво повторяет Генри, но когда сын открывает глаза, Реджина видит, что он всерьёз задумывается о сказанном. — Любовь, — подтверждает она. — Единственная наша магия, Генри, другой не осталось. И мы можем пользоваться ей бесконечно.
