Песнь о Северных холмах

      Их семья была одной из самых богатых и влиятельных. Настолько, что они без труда могли себе позволить громоздкий замок на склоне, который почти упирался бы стенами в море, что разливалось где-то внизу, хлестало по отполированному камню своей пенистой, временами, почти черной, водой. Они не были первыми, даже не близко. За главой семьи всегда оставался почетный, но так им ненавистный, второй номер. Второй по силе, власти, влиянию. Второй во всем, не стоящий ни для кого на первом месте. Даже для Шото на первом месте был другой человек, а не собственный отец. Можно было сказать, что он ненавидел его. Грубил ему, разговаривал по-хамски, никогда не слушался. Ему было достаточно «счастливого» детства. Достаточно исхудавшей матери в темнице. Вполне хватало шрама на пол-лица не-по-её-вине. Мальчик-амбивалентность (1), мальчик-двойственность, мог винить во всем только одного человека, что был для него хуже любого демона, был Дьяволом во плоти. Этим человеком был родной отец, что без страха смешал в нем две противоположности, две враждующие между собой силы.       Дышать было тяжело: сердце пульсировало в глотке, из-за чего кислород с трудом проникал в лёгкие. Сильно хотелось воды, но сколько бы он не пил спасительной жидкости, это ужасное чувство не уходило. Парень, как рыба, глотал ртом воздух, стараясь перевести дыхание, после изматывающей тренировки. Сегодня его снова заставляли. Именно заставляли использовать огонь. Не просили, а приказывали тренировать пламя, чтобы, хотя бы, помочь нормально регулировать температуру своего тела.       Шото совершенно не хотел этим заниматься, однако, на нем был хорошо применим шантаж. Младший Тодороки давно уяснил, что нужно молчать о своих проблемах, и никому ничего не рассказывать, дабы избежать проблем ещё бóльших. Они буквально сковывали его, принуждали подчиняться. Когда он не делал то, что нужно — его били, а когда он привык к боли, и это перестало действовать, то на его глазах стали избивать его мать, при этом постоянно повторяя, что упрямством он пошел в неё, поэтому часть его лица уродлива из-за ожога.       Никак не желающий привыкать к такой жизни, Шото часто сбегал из замка куда-нибудь в лес. Шатался по нему день-два, а потом все равно возвращался. Первые три раза его ещё пробовали искать и возвращать обратно, потом бросили это бесполезное занятие, позволяя парню время от времени так «гулять».        " — У него такой скверный характер, это все благодаря тебе. Только из-за тебя он не хочет признавать мою силу. Шото сам использует только лед. Ты ведь понимаешь, что сделала?» — звук удара от пощечины. Хрупкую женщину отбрасывает к стене, о которую она ударяется головой, почти не слышно стонет, тихо плачет, сползает вниз, прижимает к себе ноги, утыкается головой в колени. Младший Тодороки не может на это смотреть. Энджи никогда не любил свою жену, ему была нужна лишь сила, сокрушительная мощь, что позволит превзойти символ мира, даст ему то, чего он добиться сам не мог, и решил реализовать с помощью Шото. «Удачного» ребенка, который унаследовал обе магические силы. Огонь — от отца. Лед — от матери.       Шото продолжал сбегать в южные леса, он прекрасно понимал, что отцу нет смысла избивать мать, если он не видит этого, если не кричит, не плачет вместе с ней, не просит остановиться. И в итоге, он же всегда возвращается в ненавистный всем сердцем замок, к своему ужасному отцу. И все начинается по-новой. Постепенно он все чаще дает слабину, начинает использовать огонь, не реже, чем лед. Парень бы хотел быть как сестра — только с ледяной причудой, и слабыми намеками на огненную.       Именно в лесу, он в первый раз и встретился с Мидорией. Их знакомство произошло весьма забавно, и постепенно переросло в нечто похожее на дружбу. Тогда он впервые завел друзей, среди которых также оказались Иида и Урарака. Конечно, он им мало что о своей семье рассказывал. Не жаловался, не плакался. С холодом отзывался об отце, которым юный Мидория, один раз смел восхититься. Они бы могли учиться вместе, если бы Шото не был на домашнем обучении. Как же он терпеть не мог своих гувернанток, как хотел быть как все.       Тодороки проводил в лесу много времени, шагая верхом на лошади по знакомой тропе. Каждый раз мечтал зайти все дальше в лес. Куда угодно, лишь бы быть не в замке. Возвращение всегда приносило только плохие чувства, сколько бы он не старался наслаждаться последними минутами «свободы».       В лесу было привычно шумно. В южных землях всегда было светло и солнечно, лишь изредка этот участок суши заносило грозовыми тучами, а так, даже обычные дожди, в сопровождении радуги, не отбрасывали тень на зеленые луга, высокие лиственные деревья, небольшие поселения и крупные города. — Привет, Тодороки, — радостный Изуку махал ему рукой, за ним бежали ещё двое. — Гуляешь, да? — остановившись рядом с парнем, он уперся руками в колени и начал переводить дыхание.       Шото попытался улыбнуться, и это у него даже получилось. Улыбка была вместо приветствия и ответа. Она всегда давалась ему очень тяжело, но была единственным, что давало Изуку понять, как бы говоря «Все в порядке!».       Мидория был удивителен. Каждый раз, когда они встречались, тот тащил его в лес показывать новое место, которое он нашел, когда гулял там или собирал травы. Рядом с парнем ему всегда было тепло и спокойно. Шото мог сравнить Изуку с теплым ветром: теплым, ласковым, придающим сил. Абсолютно противоположное чувство, по сравнению с тем, что он чувствовал рядом с отцом. Вскоре, Тодороки стал сбегать из дома, только для встречи с Изуку. Тот иногда оставался с ним ночевать в лесу, тогда, у костра, холодными ночами им приходилось лежать слишком близко, кутаясь под одно покрывало. В эти моменты, он, скорее всего, чувствовал себя по-настоящему счастливым. Сердце учащенно отбивало удары, что-то теплое разливалось в груди. Дышал он медленнее, почти не слышно в такие моменты. Чувствовал, по-настоящему, собачью радость. И если бы у него был хвост, то он бы вертел им как пропеллером. Мальчик из южных земель стал для него всем. Он стал зависим.