Песнь о Северных холмах

      Часам к восьми вечера, когда солнце уже ушло в закат, на центральной площади собралась толпа народу. Неверное понимание зачастую более опасно, чем неведение. Но сейчас, лучше бы они не знали ни о каких драконах, ни о надвигающейся опасности.       Вздохи вились словно плети. Едва заметные на песке маленькие капли крови смешивались с камнями и с каждым взмахом, каждым ударом, засыпались сверху песком, становясь почти невидимыми, пока не добавлялись свежие. После удара десятого, Катсуки уже был не в силах нормально соображать, а в глазах периодически темнело. Он тяжело прерывисто дышал, скулил сквозь зубы, подобно дворовой собаке, изгибался в спине, жмурился, шипел, сжимал руки в кулаки до побеления костяшек пальцев. Били сильно, словно в каждый удар вкладывались по максимуму. Плеть вихрем скользила по спине — сухая и вострая, эластичная, но твердая — проходила по коже, образуя широкие кровоточащие полосы. К старым шрамам добавлялись новые. Удары приходились по одному и тому же месту несколько раз, пока красная полоса не начинала кровоточить, а кожа попросту не разрывалась и не стиралась под напором подружки-плети, отбрасывая на сухую траву и песок горячую алую.       Вокруг него собралась толпа народа, которая наблюдала за происходящим. Люди стояли на расстоянии полукругом, в центре которого, привязанный руками к высокому столбу, стоял на коленях Катсуки. Насилие здесь не особо почитали, но на преступниках использовали без сожалений, а делали это публично зачастую для устрашения остальных. В роли палача выступала высокая девушка, остальным больше известная как Полночь. Она сохраняла хладнокровие, когда раздавала наказания, хотя, не сказать, что ей это нравилось, скорее, женщина считала это необходимой мерой во благо.        Ещё три удара. Он не считает их, просто чувствует спиной и надеется, что вот именно этот будет последним. Бакуго до боли сжимает зубы, чтобы не закричать. Ему больно, чертовски больно, но он не может позволить себе потерять лицо на публике. Только не он.       Парень концентрируется на толпе, считает людей, всматривается в их лица, считает отдельно сколько мужчин и сколько женщин — делает все, чтобы абстрагироваться от боли. Видит кого-то из знакомых, замечает в стороне перепуганных Киришиму и свою мать, которая закрывает рот рукой, и, кажется, плачет. Ему чертовски стыдно за это. Эйджиро, вероятно, понимает, что послужило тому причиной, но его матери скорее не расскажет. Знай Катсуки заранее, то сбежал бы в лес и затаился там на время. Какие-то знания и умение охотиться помогли бы ему там выжить, даже если на это потребовалось несколько месяцев. Хотя, вряд ли про это бы могли забыть. Если вести в голове счет, то не так уж и больно. Ему хочется верить в то, что просто уже не так больно, а не в то, что от ударов его спина уже онемела, и он просто её не чувствует.        Среди остальных он замечает Мидорию, только что вернувшегося от Всемогущего, смотрящего на него большими испуганными глазами полными отвратительной жалости. Его пышная шевелюра выделяется на фоне остальных, и Бакуго задерживает на ней взгляд. Смотрит на Мидорию пустыми глазами, что-то невнятно шевелит губами, не шепчет, словно это просто нервное, чем-то сравнимое с дрожью в ногах, которые уже слишком долго были в одном положении, а от малейшего движения начали отходить, погружаясь в чан битого стекла, покалывающего ноющие мышцы. Бакуго смотрит на Мидорию, а тот на него. У них даже получается сохранить этот зрительный контакт на два следующих удара плетью. На губах мальчика застывает тихое «Каччан», а после приходит осознание произошедшего. Мысли, мысли, мысли. Он было делает шаг вперед, но замирает на месте, ставит ногу обратно, кривит губы, утыкается взглядом в землю. Катсуки морщится, он против того, чтобы кто-то вроде Изуку видел его в подобном положении. Для него это было больше чем унижение.       Сами по себе просачиваются воспоминания, картинки мелькают перед глазами, заставляя вспомнить причину, по которой он сейчас так страдает.       Кажется, они тогда просто бесились с Булкой в лесу. Была ночь, и их не мог никто увидеть вместе. Все было нормально. Бакуго носился между деревьев, а дракон его догонял, ломая те самые деревья массой своего тела. В общем, было шумно, и посторонние звуки, вроде шорохов и шагов, терялись на этом фоне. Не сказать, что это сильно беспокоило. Все лесные существа давно попрятались, только заслышав рык дракона, почувствовав его запах. Никто не должен был потревожить их. Катсуки так думал. В тот момент, все было как в тумане, а сейчас он начал вспоминать те мелкие детали, которым не придавал значение раньше.       Они продолжали играть, и в какой-то момент под ногами змея появилась черная дымка, можно даже сказать, что это был песок. Тогда, в темноте, сгусток, собирающийся в какую-то фигуру, был не заметен. Дракон сделал шаг назад. Послышался короткий вскрик и противный хруст костей. Этот звук навсегда врезался в память парня. Бакуго замер на месте, вслушиваясь, пытаясь понять откуда послышался крик, потом посмотрел на беспокойно мотающую из стороны в сторону головой Булку. Его глаза расширились, когда он понял, что произошло. Мозг отчаянно отказывался работать, и Бакуго даже не мог в мыслях для себя повторить утверждение того, что сейчас кого-то убили. Дракон поднял лапу, принюхался, повернулся, опустил голову и посмотрел на свой след, хорошо отпечатавшийся в сырой земле. В отпечатке драконьей лапы, впечатанное в землю, в луже алой крови лежало тело девочки.       В тот момент Катсуки не понимал, что ребенок делал в лесу, а сейчас, под ударами плетью догадывался, что это было за существо — обскур. Своеобразная астральная опухоль у ребенка-волшебника, который всячески сдерживал свои магические силы из-за чего и образовывалась темная энергия. Она была неконтролируемой и уничтожала все на своем пути: птиц, зверей, растения, здания и даже людей. Обскур, теряющий над собой контроль, становился обскури — той черной дымкой. Как девочка-обскур оказалась в лесу было не сложно догадаться. Скорее всего, вышла из-под контроля, испугалась и стала жидким черным облаком, скитающимся по лесу, а почувствовав человека, успокоилась и вновь приняла человеческую форму. Тогда её и…       Бакуго стоял с полминуты, а потом все же решил подойти посмотреть: вдруг жива. Он на ватных ногах сделал несколько шагов вперед, затем сорвался на бег и быстро преодолел небольшое расстояние. Парень опустился на колени рядом с углублением, он смотрел вниз на раздавленное маленькое хрупкое тело. Голова, предположительно, девочки была всмятку. Казалось, что череп раскрошили полностью. Лица не было видно, сплошное красное месиво, из которого местами торчали кости. Руки были изогнуты в неестественном положении; на левой, в районе локтя, красовалась открытая рана, из которой торчала кость. Колени девочки были вывернуты в обратную сторону. Грудная клетка, ребра — все превратилось в непонятный плоский мешок с костями. Катсуки не мог не смотреть. Эта картина ещё надолго останется в его памяти. Он видел смерть, но она никогда не происходила по его вине. Да, он считал, что это его вина, хоть раздавил ребенка вовсе не он. Парень не мог понять, что он чувствовал — страх, панику, ужас или жалость? Неприятное сильное ощущение скопилось в груди. Бакуго не произносил ни звука. Он мог бы и дальше сидеть там, смотреть на покалеченное тело. Катсуки. Не. Понимал. Мысли смешались в кучку, образовывая непонятную кашу.        Сейчас змей словно не обращал внимание на то, что сделал. Дракон чувствовал настроение Катсуки. Думал, что ему делать дальше. Если неразумный ребенок лет шестнадцати от такого приходил в ужас, то дракон, живущий уже больше трех веков, принимал это за жестокую реальность. А ещё, вспоминал о законе, и о наказании. Ждал, пока Бакуго решится его убить, — это же настолько в его характере. Только вот дракон-то чувствовал запах обскури в отличии от Катсуки. Обскур — это человек, да, но темная сущность в нем преобладает больше и зачастую берет верх, убивая все, что можно убить. И это не было бы преступлением не находись существо в своей изначальной форме ребенка. Булку сейчас больше волновало то, в каком трансе находится Катсуки, уже несколько минут неотрывно смотрящий на труп.       Пока блондин отходил от шокового состояния, Булка, будучи в нужных ситуациях существом чуть более разумным чем обычно, привычно-приевшимся способом взяла в зубы плащ Катсуки, легко подняла его, игнорируя слабое сопротивление и какие-то крики, и потащила его куда подальше — в пещеру. Зверь не шел по земле, оставляя след из поломанных деревьев в свою пещеру. Дракон легко расправил крылья, крепче сжал в зубах плотный клочок ткани, на котором, как щенок, висел Бакуго, и взлетел над лесом.       Не было времени ни наслаждаться ночным пейзажем с высоты, ни смотреть на звезды, которые, казалось бы, были слишком близко.       Катсуки никому о этом случае не рассказывал. Не только потому, что все составляющие были не в его пользу, а по той причине, что он до сих пор не до конца смог переварить случившееся. С одной стороны он приходил в ужас от того, что его дракон убил, раздавил в лепешку ребенка, а с другой — он ничего не понимал: ни что ребенок делал в лесу, ни почему он подошел к дракону сзади. Ребенок один в лесу, не побоявшийся подойти к дракону, которого трудно не заметить. Девочка, подошедшая к зверю со спины. Каждого ребенка ведь учат — никогда нельзя стоять сзади лошади — лягнет. В некоторых юных головах такое правило на драконов, видимо, не распространялось. Тогда Катсуки не догадывался, что было на самом деле.       Через несколько дней в лесу нашли тело ребенка в отпечатке драконьей лапы. Потребовалось какое-то время и магия, чтобы понять, кому принадлежит след. Удалось выяснить, что это был именно красный огнедышащий дракон, после чего и начались все проблемы.       Бакуго становилось все тяжелее. Он почти не чувствовал спины — была только адская боль сзади. Парень хватался за фигуру Мидории, как за спасительную соломинку, помогающую ему оставаться в сознании, потому что если он сейчас отключится, то потом может не очнуться. Счет подходил к двадцати пяти. Ровно половина, и если бы он считал, то пришел бы в ужас от того, что ему придется испытать ровно столько же. Сжав зубы и собрав все остатки воли в кулак, он терпел. За все время он ни разу не закричал, за что его уже можно было уважать. Катсуки не смотрел на Киришиму, не смотрел на мать, другие люди его тоже мало интересовали, только Изуку, только тот, кого можно было глупо обвинить сейчас во всем. Можно было злиться и кричать о том, что именно из-за него так получилось. Можно было со всей силы бить мелкого мальчишку, как сейчас били его. Наблюдать, радоваться тому, как тот в страхе отползает назад, сжимается, закрывает руками лицо. Трясется. Боится. Умоляет Катсуки отпустить его, напрасно извиняется, хнычет — да и в целом выглядит жалко. Когда-то Бакуго заметил за собой, что ему нравится видеть Мидорию именно таким. А потом он стал старше и начал ненавидеть слабаков, хоть и эстетическое удовлетворение на фоне хнычущего Деку у него осталось.       Ощущение времени и реальности терялось.

А за горами, за морями, далеко, Где люди не видят, и боги не верят. Там тот последний в моем племени легко Расправит крылья — железные перья. И чешуею нарисованный узор Разгонит ненастье воплощением страсти, Взмывая в облака судьбе наперекор, Безмерно опасен, безумно прекрасен. (2)

      Где-то на севере дремал в своей сокровищнице дракон. Громадный и величественный. Самый жестокий из всех когда-либо существовавших драконов. Владел тот дракон даром человеческой речи. Был болен до всего золотого и блестящего. Сжигал леса и деревни под веселые песни северного ветра ради золота одного. Никогда не брезговал человечиной. И был он сильнейшим из драконов всех — никто не смел ему перечить. И чтобы монстр не убивал, было решено собрать все золото с южных земель и отнести его в одну из пещер Северных холмов. Так и было сделано. Дракон нашел свое золото и камни. Присвоил его, обжился в своей блестящей норе. Он сторожил этот клад. Его черная чешуя после сотен лет спячки в драгоценностях отливала золотом; когда он летал, с его брюха сыпались монеты и алмазы. Сейчас великий и ужасный змей спал в своем золоте уже три десятка лет, и люди близ Северных холмов и в южных землях жили в покое, без страха, что их дома могут утонуть в жарком пламени.        Куда-то на север пошли отважные рыцари за драгоценными камнями. Решившие, что от змея не убудет; согласились они на рискованное дело ради собственной выгоды и спасения нескольких голодающих деревень. Пока дракон спал, набрали они полные карманы золотых монет да белых алмазов. Радостные с добычей отправились они к себе домой в город. Чудовище почувствовало и запах человека и то, что его драгоценности украли. Зверь был жаден, он не отдал бы людям ни единой ломаной монеты. Эти золотые горы все были его.       Где-то на севере проснулся золотисто-черный дракон — Лика́ши.

***

      Товарищ Тодороки Шото в который раз сбежал в леса от своего отца. В этот раз дорога завела его белого коня в город. Шото припоминал, что именно в нем жил Мидория и поискать его, казалось, идеей хорошей, приятной, и ни капли не дурной. Они же друзья. Наверное, друзья. Его белый конь мягко ступал по каменным улицам столицы. Сколько бы парень ни искал, он не мог найти в толпе знакомую пышную шевелюру, отливающую зеленым. Сколько бы он ни спрашивал, ему в ответ просто пожимали плечами или посылали непонятно куда. Тодороки подумалось, что надо чаще выходить из замка в город, потому что тот, он, оказывается, совершенно не знал. Мидория Изуку не был популярен до недавнего времени, и последнее, что слышали о нем, так это то, что его увели люди Всемогущего. Даже зная это, Шото не прекращал попытки найти парня, пусть и случайно, пусть и мельком. Он соскучился.       Ближе к вечеру Тодороки решил вернуться домой. Уже стемнело, но для него темень и ночь не были преградой. Парень, если надо, мог стать кем-то пострашнее огнедышащего дракона для лесных чудищ. Он проезжал как раз мимо главной площади, когда заметил столпотворение. Внимательно присмотрелся. Шото обрадовался, увидев среди собравшихся Изуку, хотел окрикнуть его, но вовремя остановил себя, когда увидел его лицо. Там смешались страх, жалость, тоска и разочарование. Тодороки бросил взгляд ту сторону, куда смотрел Мидория. Сцены избиения кого-либо он видел слишком часто для шестнадцатилетнего подростка. А в этот раз все было ещё хуже. Проскочила мысль в голове, что тот блондин может и не выжить. Он тоже куда-то смотрел, казалось, что цеплялся за кого-то взглядом, и это ему помогало.       Полночь сейчас делала небольшие промежутки между ударами, что-то выкрикивала про то, чтобы Бакуго не терял сознание.        «Так его зовут, значит», — заметил для себя Тодороки.       Шото слез с коня, а сам начал подходить к Мидории. Повезло, что темноволосый стоял не слишком близко к эпицентру событий, а чуть сзади. Тодороки остановился в полуметре от него и осторожно положил руку на плечо. Изуку вздрогнул, шумно вдохнул и резко обернулся, отскочив от Шото в сторону, а потом, сообразив, кто стоит перед ним, виновато улыбнулся. Хотя, это даже улыбкой назвать было сложно. Тодороки казалось, что Мидория сильно переживает за того парня под плетью. Ему подумалось, что, может, они друзья. И если бы он высказал свое предположение вслух, то наверняка был бы прав. — Привет, Тодороки, — едва слышно поздоровался Мидория. Он то смотрел на Бакуго, то переводил взгляд на Тодороки. Парень нервно перебирал пальцы и кривил губы. — Я… — Мидория, что происходит? — напрямую спрашивает Шото, надеясь получить прямой ответ. Ему показалось, что было бы лучше отвлечь друга от сего зрелища, но мысль о том, что тот человек, вероятно, дорог ему, не хотела выходить из головы. — Это твой друг? — скорее утверждение, чем вопрос. — За что его так? — Я не уверен, — Изуку замялся, подбирая правильные слова, он ещё раз посмотрел на Катсуки, и его сердце болезненно сжалось. — Кажется, из-за дракона.       Тодороки не понял о чем идет речь, но решил не переспрашивать, слишком заботливо себе вразумив, что Мидорию с этим лучше не трогать — ему и так сейчас не легко. Слишком нежный. Казалось, что каждый удар плетью штрихует лезвием по сердцу темноволосого. Такая же неровная грубая штриховка останется и на спине у Катсуки. Увести Изуку куда-то отсюда тоже казалось плохой идеей. Вряд ли он уйдет, даже если ему и больно видеть, как того Бакуго порют плетью.       Время тянулось медленно. Шото оценил выдержку Бакуго. Тот все ещё ни разу не закричал за все это время, хотя было видно, что уже по спине стекает много ручейков крови, которые ползут на ткань штанов, пропитывают их, наверняка, пачкают уже и бедра. Весь песок вокруг усыпан маленькими капельками алой. Тодороки даже стало жаль парня, никому таких мучений не пожелаешь… конечно, если он не виноват. А вот в этом Шото был не уверен, потому что не знал всей истории сам, а Изуку ему ничего не рассказывал. Да и не время сейчас. Он стоял рядом с Мидорией какое-то время.       Внезапный сильный порыв ветра и громкий гул со стороны леса заставили людей пригнуться и закрыть уши. Этот звук не был похож ни на что. Много кто озирался по сторонам, пытаясь определить откуда доносится гул. Полночь замерла на месте и опустила руку с плетью. По её лицу можно было понять, что происходит что-то серьезное. Скорее всего женщина знала, какая опасность на них надвигается. Она больше не била заключенного, сейчас были дела поважнее, чем какой-то мальчишка, — к счастью, для него. Катсуки попробовал повернуть голову в сторону шума. Он знал, что только одно существо может издавать такие звуки. Было невыносимо больно, он почти не чувствовал спины, и не был уверен, что сможет ходить. Ужасно хотелось сейчас потерять сознание, отключится, сбежать от разрывающей боли, которая, кажется, была везде. Ему безумно хотелось отмыться от липкой-липкой крови, но что он мог сделать сейчас, будучи привязанным к деревянному столбу, с радаханом на шее, без возможности использовать свою силу. Что ему делать? — Дракон!       Чей-то звонкий голос неприятно резанул по ушам. Бакуго поморщился. Сейчас он пытался найти в толпе Мидорию. С каждой секундой он чувствовал себя все хуже: — почему бы не воспользоваться слишком добреньким другом детства? Если Изуку и раньше для него мог что угодно сделать, то и сейчас не откажет. Напротив, сам побежит напролом, падая, царапаясь, но добежит, протянет свою крохотную ручку и пообещает, что все будет хорошо. Он же так смотрит на него. С такой отвратительной жалостью. Конечно, поможет. Катсуки даже был рад, что Изуку здесь, хотя это должно было послужить ему тревожным звоночком — совсем с ума сошел радоваться Деку? Радоваться его помощи? Слова «радость» и «Деку», хоть и находятся слишком близко, но рядом с ним не стоят.       Из леса выбежала группа людей. Выглядели они не очень: запыхавшиеся, потрепанные, грязные, с дикими-дикими глазами полными ужаса и отчаяния. Они что-то кричали про Северные холмы, выкрикивали имя зверя несколько раз. Бакуго уже ничего не слышал, он потерял связь с реальностью. Боль его буквально оглушила, а перед глазами картинка становилась размытой. С каждым вздохом четкость падала.       Осознание реального времени — никакое. Мыслей в голове нет. На грани отчаяния Катсуки отдается в сладкие объятия апатии, когда уже становится наплевать на все. Жив — круто. Умер — ну и ладно.       Изуку различил четкое «Ликаши» и понял, что если сейчас отсюда быстро не убраться, то будет слишком поздно. Что-то он об этом драконе раньше читал. Читал он много, запоминал, конечно, не все, но читал-читал. Парень не мог вспомнить, что именно, но чувство самосохранения вопило, чтобы он убирался поскорее, и чем дальше, тем лучше. Началась паника. Полночь куда-то убежала, оставляя Бакуго привязанного к столбу одного. Тот уже опустил голову вниз и не подавал никаких признаков жизни, вися обмякшим телом на веревках. Людей на площади становилось значительно меньше, а ветер — все сильнее. Уже можно было различить рычание дракона. Ужасающе громкое, создающее вибрации, заставляющее кровь стынуть в жилах. Над городом пролетела огромная крылатая тень. Раздался громкий рев, а за ним последовала пламенная струя, превратившая несколько домов в пылающие свечки. Все произошло слишком быстро, слишком резко, слишком опасно, слишком прекрасно, чтобы быть трагедией. Драконы — красиво. Драконы, сжигающие города, — красиво, но все же как-то не очень.        Изуку находился в опасной близости от полыхающих домов. Он посмотрел на Тодороки, который был как никогда серьезен, — за это Мидории и нравился: всегда мог сохранять спокойствие и действовать разумно в случае опасности. Появилась надежда. Ну, куда же без неё, если рядом стоит Тодороки Шото, а ты с ним дружишь. Не время любоваться золотым ящером, обозленным на людей, укравших его сокровища. Нагло-нагло проникнувших в его логово, не подумавших о том, что все то было не просто так, а причина была ясна сейчас. Не трогай дерьмо — не завоняет. Не сказать, что золото было дерьмом, но что-то проблем от него было слишком много. Пленит сердца, развращает души, сводит с ума. Виноватые здесь есть. Тыкнуть пальцем и вывернуть карманы набитые золотыми монетами и жемчугом. Отвязать Бакуго и привязать их. Платите за грехи, друзья-товарищи, подлецы-предатели.       Мидория оглянулся на Бакуго. Стало страшно. Если не страшно, то вообще как. Вокруг все было в огне. Дома в огне, деревья в огне, вопящие от боли люди, — тоже. Ликаши выпускал из огромной пасти уничтожающее пламя. Летал он все над одним местом и дальше в город не метил огнем. Хоть что-то хорошее. Чувствовал свое золото где-то рядом. Где-то здесь спрятались подлецы, которым не хватит монет, не хватит камней, чтобы отплатить за разрушенные дома и отнятые полыхающим горячим жизни. Женщины кричали, мужчины пытались увести их и детей подальше. Кто-то рыдал над обуглившимся телом, а кого-то придавило досками, опавшими из-за пожара. Огонь, казалось, был повсюду. На глазах Изуку выступили слезы. Он думал о том, что не так все должно было быть, что никто не должен умирать и, о где Всемогущий, когда он так нужен. Неужели он не сильнейший? Неужели он их не спасет?       Осознание действительности больно ударило по быстро колотящемуся птичьему сердечку, заставило вздрогнуть и заскулить, как как-то сбитой телегой собакой. Им никто не поможет. Ноги сами понесли Мидорию с потерявшему сознание от боли Бакуго. Мальчик достал свой меч и начал торопливо перерезать веревки. Сделав это, он не знал, как сейчас поудобнее ухватить Катсуки, чтобы не задевать спину. На помощь ему пришел Тодороки, у которого была лошадь, и сейчас это было лучшим решением. Без слов. Осторожно закинуть блондина на седло — получилось не сразу и не совсем осторожно. Сознания нет — не больно, хоть и шипит — взрывать не будет — радахан. Малыш Бакуго Катсуки серьезно влип. Мало мальчику одной проблемы, так судьба подкидывает и вторую, и третью, пока не начнет рыдать от поглощающего его отчаяния, пока не начнет стискивая зубы зарываться в самую глубокую нору, пока дурак не заведет опарышей в загноившейся спине — кто же тебя перевяжет, кому ты нужен, кто о тебе позаботится? Мать? А жива ли? А нужен ли ей такой беспокойный и проблемный щенок? Пока не начнет выть от всего что можно, пока не начнет бояться солнечного света, пока не начнет шарахаться от каждого шороха. Сходи-ка ты, Бакуго Катсуки, нахуй с ума. Друзей убьем. Семью убьем. Дом сожжем. Город тоже. В лесу сожрем. Растаскаем голодными волками да воронами твои кишки по веткам, оставим потрескавшуюся обглоданную черепушку, раз она не такая вкусная.       Шото старался двигаться как можно быстрее. Они уже были в километре от города, который сейчас напоминал одну большую-большую свечку. Изуку был верхом, а на его коленях, на животе, свесив руки и ноги, «спал» Катсуки, подлетая немного вверх и отбивая до синяков себе живот о тощие колени оного. У темноволосого еле получалось удерживать его. Где-то немного за плечо, немного смущающе за задницу. С силой сдавить бока лошади коленями, чтобы не слететь к чертям собачьим на землю и не испачкать в земле и так уже воспалившиеся рваные раны Катсуки. Тодороки же бежал рядом с лошадью, скачущей рысью. Не быстро, но подпрыгивая достаточно, что Мидория уже отбил себе одно место. Без боли, видимо, совсем никак. Лошадь перешла на шаг через какое-то время. Шото устал, да и Изуку было не сладко. Его руки, штаны, часть седла, немного лошадь были заляпаны в крови, медленно, но верно вытекающей из Катсуки. Надо что-то делать, и делать сейчас. Открытые раны — это ой как хуево в гребаном лесу. Каждая тварь, почуяв сладкий запах, побежит на них. С двумя-тремя справимся, а сотня сожрет, и никакой огонь не поможет. Будто огонь — это решение всех проблем. Нет, всего-лишь небольшой козырь, дарующий время.       Они с Тодороки до того момента не разговаривали. Не было времени. Шото хватило одного лишь взгляда Изуку, чтобы понять, что ему нужна помощь, и что они в дерьме. Раз уж Шото в это ввязался, то он тоже попал, и последствия будут и на нем. Самым лучшим решением было направиться в замок Тодороки. Там относительно безопасно, есть лекарства и можно отдохнуть. Оставалось совсем немного.       Чувства Изуку как будто заблокировали, оставляя только страх и панику, словно другие эмоции не нужны. Шото не нравилось его состояние. Он-то сам, почти ничего не чувствовал, кроме эгоистичной тревоги за Изуку, от которой отходила тоненькая незначительная веточка легкого беспокойства за Катсуки. Ему не нравилось состояние Бакуго, и он с радостью поможет, если это заставил Мидорию улыбнуться. Ублюдок. Да и сам Бакуго ему тоже не нравился. Слишком проблемный для первого часа «знакомства». — Куда мы едем? — подал голос Мидория. Он звучал хрипло и тихо. Парень откашлялся и сказал следующую фразу голосом больше похожим на свой: — Ему надо помочь, Тодороки, мы ведь ему поможем, правда? — его взгляд был устремлен вниз, а в голосе звучала надежда. Он смотрел на спину своего друга, его сердце сжималось, а на глаза наворачивались слезы. — Поможем, — просто ответил Шото. — Я помогу.       Это звучало обнадеживающе. Изуку вообще доверял Шото очень сильно, ведь тот никогда раньше его не подводил и казался, в принципе, надежным парнем. — Мы едем ко мне домой, — поспешил добавить Тодороки. Ему хотелось как-то подбодрить Мидорию, но он не мог заставить себя улыбнуться.       Он с Катсуки не был знаком, но тот его непонятно почему сильно раздражал, и это чувство было настолько противным, что даже хотелось скинуть его куда-нибудь в кусты и поехать дальше.       Дорога была ровной. Они ехали ещё какое-то время, пока лес не сменился побережьем. Был уже виден замок семьи Тодороки. Сам Тодороки младший не был уверен, что его отец радушно воспримет подарок в виде рыдающего мальчишки и полуубитого преступника. Ему подумалось, что протащить парня тайно в замок будет не так уж и сложно, особенно, если учитывать, что он знал каждый его уголок. Стоит лишь зайти с черного хода. Не так сложно, если тот не проснется и не начнет орать.       Замок Тодороки представлял из себя огромную хорошо защищенную конструкцию. Любой незваный гость мог за секунды превратиться в горстку пепла. Изящное сооружение с несколькими башнями, просторными залами, множеством комнат, конюшней и ванными комнатами в окружении каменного сада. А Шото это место ненавидел.       Они незаметно прошли через черный ход в замок. Незаметно, благодаря Тодороки. Катсуки был на спине у Изуку и просыпаться пока не собирался. Лучше было двигаться быстро, чтобы не сильно наследить кровью по каменным коридорам.       Шото выглядывал из-за угла, осматривался, выжидал секунд несколько и шел дальше. Они направлялись в его комнату, в место, в которое мало кто когда заглядывает. Разве что постучать по двери и крикнуть: «Шото, завтрак/обед/ужин/зовет отец/ты сидишь там уже четыре дня — выходи».       И все бы было нормально, если бы за очередным поворотом они бы не наткнулись на его старшую сестру Фуюми.