Песнь о Северных холмах

      Бакуго осматривал светлый камень, хаотично выложенный на полу, сглаженный до такой степени, что можно было поскользнуться и убиться при желании. Он сидел в слегка наполненной теплой водой ванной и ждал Мидорию. Этот засранец вызвался ему помочь, хоть тот и был против, но под напором бесчисленных аргументов пришлось сдаться. Когда Мидория слишком долго, активно и без передышек трещит, только глухой не согласится с ним. Катсуки думал, что он и правда сам не сможет отмыться. Правда, мог, но не совсем и не до конца и самое главное тоже нет. Его руки все ещё немного тряслись, а ноги почти не держали. Но он все же был ещё против, поэтому планировал сопротивляться ещё немного, когда дойдет до дела. Сопротивляться чисто из приличия.       Напротив ванны стояло большое зеркало, с резной золотой рамкой. Бакуго смотрел на свое отражение: лохматый, как собака, волосы ни разу не чесаны, а пряди, которые и так обычно торчат в разные стороны выглядели слишком плохо, чтобы он был доволен тем, что на его голове; все лицо, локти, грудь в мелких, едва заметных красных царапинах, которые он не помнил как получил; большой синяк на плече, кровоподтек на губе — видимо, когда был тот самый приступ, о котором Катсуки ничего не помнил, то он покалечил не только Изуку, но и себя. Бакуго немного повернулся, чтобы рассмотреть в зеркале спину. Кожа на спине была покрыта коричневой пленой, под которой виднелись заметно темнеющие рубцы, кажется, засохшей крови. Особо рассмотреть не получилось, потому что сильно затекала шея, а минус кислород грозил потерей сознания с последующим утоплением. В ванной вертеться было не очень удобно, а с его состоянием было очень просто упасть. Непонятная слабость в теле и правда могла быть вызвана не только травмами, а ещё и побочным эффектом от лечения молочными слизнями — скорее всего те вызывали ослабляющее действие и из-за этого его постоянно мелко трясло. Мысли о том, что если помогает, то он может и потерпеть слегка облегчали положение. Бакуго был не из робкого десятка, но из-за того объема стресса, который разом ополчился без предупреждения, даже самый сильный мог начать нервничать и бояться.       Катсуки чувствовал себя неважно. Его бесил ошейник, словно он какая-то собака на привязи — может лаять, но пока с цепи не спустят, то навредить никому не сможет. Радахан блокировал всю его магию, забирал почти все, что у него было, лишал основного оружия. Ещё Катсуки серьезно переживал за Булку. Та была драконом не из глупых, и он подозревал, что она не тупая, а притворяется, и вообще живет на две семьи. Бакуго понимал, что животное только с виду ведет себя как нечто несообразительное, а на деле было совсем другое. Как-то он даже проследил за драконом и увидел, что у той была новая кладка яиц. Поскольку прошлый выводок не выжил (За исключением одного-не-дракона), то новый змей охранял с удвоенной силой. Бакуго был «драконом» постарше и зверь не подпустил бы его к яйцам, потому что в их мире, будь он драконом настоящим, то скорее всего бы просто попытался их сожрать. У Булки действовали те материнские инстинкты, по которым она не могла оставить своего ещё неокрепшего детеныша одного, но и за остальными ей тоже нужно было следить. Бакуго все понял. Нет. Он даже думал, что Булка должна понимать, что никакой он нахрен не дракон, а самый настоящий человек, но опять же. Булка была не глупой. Хитрой, сука, умной, продуманной, и прирожденной актрисой, которая могла строить из себя чешуйчатую псину, лишь бы какой-то человеческий ребенок доверился.       Бакуго думал.       Его мысли прервал звук открывающейся двери. До этого Катсуки сказал, что уж раздеться он сам сможет, а потом Изуку может заходить. Не то чтобы он стеснялся, скорее не хотел стеснять Деку, потому что если и у того руки начнут трястись, то без новых травм будет не обойтись, к тому же могут открыться едва затянувшиеся раны, что не есть хорошо. Раздеться у него получилось без приключений: стянуть-то нужно было всего-лишь штаны, остального на нем и так не было, по понятным причинам. Правда, он чуть не упал, но это все было не важно, потому что раздеться он смог, кинуть одежду куда-то на пол — тоже, а набрать немного воды, так, чтобы та не касалась спины, было самым легким.       В дверном проеме показался Мидория, в его одной работающей руке было белое длинное полотенце. Он немного помялся, потоптался на месте, но все же прошел дальше, не желая испытывать терпение Бакуго. Его терпение испытывать вообще никто не хотел. Мидория прошел в просторную ванную комнату, посередине которой стояла и сама ванная, а из неё выглядывал Бакуго. (Средневековые ванные комнаты у ребят побогаче и правда так выглядели). Изуку смущенно отводил глаза, разглядывал пол, стены, ножки ванной, белизну огромной посудины, но не Катсуки. — Каччан, я пришел тебе помочь, — зачем-то сказал Изуку, словно предупреждая. Он подошел к ванной, кинул на какой-то стульчик полотенце, а сам, повернувшись спиной к Катсуки, начал рыться в нижних тумбочках большого зеркала.       Тот смотрел на его спину. Белая рубашка. Раздражающая зеленая жилетка отсутствовала, поэтому просто белая рубашка без всего лишнего. Напряженная спина, в отличии от него, целая, ровная, гладкая, невредимая и какая-то детская. Не было того рельефа мышц, что были у Бакуго. — Ага, — сухо ответил Бакуго. Он терпеливо ждал, пока Мидория найдет все самое необходимое. Ему не понравилось, когда тот достал оттуда розовые и фиолетовые скляночки с, предположительно, маслами и мылом. Вопросы лишние задавать было не в его стиле, ждать — тоже, но не спрашивать ерунды, все же, больше.       Мидория подошел ближе, поставил на тот же стульчик хрустальные цветные скляночки, а сам решил делать все стоя. Открыть скляночку у него получилось не сразу, если не говорить о том, что вообще не получилось: взять, удержать, прокрутить несколько раз по часовой стрелке, — все-таки он работал одной рукой, а ведь сам, не подумав, долго настаивал на том, чтобы помочь. Катсуки, не в силах смотреть как тот еле-еле шевелится, сам открыл стекляшку, сам смочил непонятную губку, сам вылил на нее немного полупрозрачной розовой жидкости, даже не понюхав ту. Ошибочно. Ему все-таки помощь нужна была только с спиной, с остальным он и сам справится. Наверное. Поэтому дурацкий Деку сейчас просто смоет ебучую слизь и свалит, оставив его одного, наедине с собой. С мыслями, с белизной стен, с холодным мрамором, с огромным зеркалом напротив ванной, в котором он будет видеть свое изуродованное тело, которое не излечится бесследно и все равно останутся шрамы — он их видеть не будет, но те будут напоминать о себе тактильно и зрительно, стоит лишь посмотреть в зеркало или в глаза людей, которые случайно увидят его без красного плаща с белым мехом. К старым шрамам добавляются новые, и это не последние, он уверен, что будет ещё больше, ещё страшнее, ещё больше, ещё нетерпимее. И плащ нужно носить постоянно, потому что не стоит остальным наблюдать за этим. А ведь ему всего шестнадцать.       Изуку было неловко, что Катсуки делал все сам. Он ещё немного тормозил, прежде чем взять губку, несколько раз сжать её в руке вспенивая, а потом, в едва ощутимом движении, прикоснуться к изуродованной спине Бакуго. Тут Мидория понял, что ему все-таки неловко и его это смущает. Кажется, до него только сейчас дошло, что он пришел сюда друга детства мыть, а если мыть, то значит он голый. Без одежды. Все логично. — Чего ты там завис? — возмутился Бакуго, чувствуя, как губка не двигается, а просто касается чуть ниже лопатки. — Пошевеливайся, Деку.       Ничего не происходило. Казалось, что Мидория там и вовсе заснул. Бакуго повернулся всем корпусом к Мидории. Тот резко отстранился. Катсуки посмотрел на его покрасневшие щеки и уши. Он совсем ничего не понимал: какого хрена с Деку сейчас происходит? Катсуки внимательно смотрел на мальчишку, недоумевая, что с тем не так. Ну ладно, он ранен. Ладно, сильно ранен. Ну да, там фарш, но тот, как бы, сам вызвался помочь и пусть будет добр сделать это, раз пообещал.       А Мидория завис. Если быть точнее, то задумался. Хотя бы о том, что он раньше с Каччаном не был в столь приватной обстановке, за исключением того, когда они дрались и один просто давил другого, сидя на нем сверху, заламывая руки, выдирая волосы. В этот раз в нем взыграл внутренний альтруист и убеждение, что если начал помогать, то помогай до конца. Не то чтобы Изуку слишком стеснялся, просто для него ситуация показалась слишком нестандартной — не такой, как обычно, и как бы там ни было — он сейчас намыливает Каччана розовым цветочным шампунем и рискует получить по роже за неосмотрительность.       А если не задумался, то рассматривал, и то скорее из интереса. Мышцы, рельефные мышцы, глубокие рубцы, запекшаяся алая, ставшая почти черной, — нужно срочно промыть. Татуировка на плече, смотрящаяся слишком гармонично, но больше похожая на какое-то клеймо. Спина, мышцы, черные рубцы, а сверху пленка. Останутся шрамы. Кровь не идет, но может, если надави чуть сильнее, проведи чуть жестче — сдери пленку, корку, — позволяй выливаться дальше, но нельзя, они и так слишком долго пытались это прекратить, к тому же это больно, а когда Каччану было больно, то больно стало и всем остальным, потому что тот пинался, брыкался, кусался и отталкивал. Но то все боль физическая. Катсуки орал, ревел, рыдал, что-то то шептал, то кричал в бреду, а вот это уже боль сердечная. И неизвестно какая больнее.       Изуку одернул руку, прижал мыльную, сильно воняющую цветами губку к себе, смачивая и покрывая немного пеной свою белую рубашку. Катсуки принюхался, пахло действительно отвратительно. И он не знал, что воняло хуже: молочные слизни или это мыло. — Ты какой хренью меня мажешь? Я не девчонка, чтобы меня цветочками обмазывали, — подал голос Катсуки, возвращая Изуку к реальности. И тот был здесь и был настоящим, запахи чувствовал, разговаривать умел, а внутри зарождалось непонятное чувство — что вот он, такой слабый Деку, должен его защитить. — Это, — Мидория слишком сегодня тормозил, — Тодороки сказал, что там, на нижней полке, есть самое щадящее, а ты ранен и тебе нужно что-то помягче, поэтому я, — он потянул руку с губкой к спине, планируя продолжить свою работу, но вместо того, чтобы сидеть смирно Катсуки дернулся в сторону, поднимая всплески. Изуку понял в чем дело:  — ну да, девчачие, — признал он и снова попытался дотронуться губкой хоть до чего-то, но в ответ ему только брызнули в лицо водой, и, явно, не с целью поиграть. — Ну Каччан, не сопротивляйся, ты вонючий, как черт, и весь в крови, — он хотел сказать хоть что-то в свое оправдание, словно один резкий запах должен был перебить другой. С челки стекала вода, капала на штаны. Она стекала по щекам, словно слезы, капелькой застыла на кончике носа. А Изуку улыбнулся и поднял глаза на Катсуки. — Не трогай меня, Деку! — Каччан, ну пожалуйста, — уговаривал его Изуку, словно маленького ребенка, предлагая при этом совсем не детские условия: — ты вроде пива просил, будешь лапочкой, я тебе принесу завтра, — на последнем слове Мидория снова потянулся к Бакуго, а в ответ его снова оттолкнули, но не физически, а лишь одной аурой. — Губку убрал.       В этот раз прозвучало достаточно жестко, что Изуку и правда остановился, посмотрел на Катсуки с укоризной, подумал, почему бы не кинуть тому в лицо губкой и уйти, но решил, что это будет уже совсем радикальная мера, да и та будет предпринята на крайний случай.       Нет, конечно, залипать на раненого Каччана было его хобби ещё с детства, правда, все не доходило до такой степени. Ведь раньше, если Бакуго травмировался и не хотел, чтобы его мать прознала о этом, то тот пользовался услугами слишком доброго Деку, который хоть и был пиздюком мелким, но банальную повязку на раненую лапу делать умел. Ссадины, синяки, порезы — вам не нужно к врачу, вам нужно к Деку, который хоть иногда бывал полезным. — Каччан, послушай, нам надо поговорить, я думаю мы мало разговариваем, поэтому у нас много недопонимания… — Блять, только не начинай анализировать! — … потому что ты все время орешь и ругаешься, а я… — Завались, Деку, просто бери свою вонючую губку, мыль меня и съебывай. — …все время иду на уступки.