Песнь о Северных холмах

      Малыша Тодороки Шото оставляют одного в маленькой темной комнате без окон, с одной единственной, почти догоревшей свечой. Так наказывают всех детей, говорят ему. А ещё детей пугают бешеными кэлтропами, блуждающими ночью по лесу в поисках добычи, иначе зовущимися оборотнями; но только не как какие-нибудь собаки или волки, а скорее как покаженные с серой кожей, желтыми клыками, сальными жидкими патлами и невероятной силой, с которой мало кто может сравниться. Пугают не только ими, на самом деле, есть ряд вещей, которых маленький Тодороки Шото должен был бояться, чтобы не лезть куда не просят. Да, именно, должен.       Не страшно, но вид делай, а ещё лучше хотя бы немного, самую малость, сколько бы правды ты не знал о лесных монстрах — верь. Монстров много, на самом деле и они есть везде. Иногда, слишком близко, что и не разглядишь, пока не схватят, не опутают липкой паутиной, не отнимут кислород. Слишком рядом. Например, духи в подземельях и темницах, чтобы не смел без спросу бегать к сидевшей там, как псина на поводке, матери. А он все равно бегал. Боялся завывающего сквозящего ветра, словно поющего безголового призрака, отрывающего детям голову точно так же, чтобы привязать к ней веревку и заставить летать как шарик, биться ей же о потолок, резко опускаться вниз, стоит слегка дернуть за нить, светить закатанными глазами и широко открытым ртом, внутри которого свечка горит.       Маленький Тодороки Шото был обязан бояться всего, что запрещают, иначе будет наблюдать, как матери жгут руки, криво режут волосы, кричат, пинают, хватают за горло и немножко нежно душат. А ещё маленький Тодороки Шото обязан учиться, учиться, учиться, чтобы стать сильным, да свергнуть Всемогущего. Вот только у того планы были совсем другие. Он будет учиться, учиться, учиться и разъебет башку отца о мраморный пол, воспользуется его же силой и будет жечь, пока от тела не останется один уголь, а затем заморозит его и воздух, чтобы не воняло. Уничтожить полностью не может, блядская пыль все равно останется, и шрамы, тоже, — останутся.       Тодороки рос в богатой семье, имея под рукой слуг и роскошь, а ещё он имел розги по рукам, ожоги на запястьях и поломанную психику.       Детство мальчика проходило не как у всех. Шото должен быть идеальным и не важно, на что ради этого придется пойти. Его отец не осознавал, что выращивает себе палача, не знал, что можно было как-то по-другому и без боли его воспитать. Но как всем известно, чем хуже условия, тем сильнее человек, смотря за что он борется, ведь один может пойти в рыцари, а другой стать вором.       Тодороки Шото уже не малыш, ему почти семнадцать. Он научился управлять своей силой, контролировать её, использовать при необходимости, а ещё он научился врать, огрызаться, дерзить, показывать коготочки, кусаться и шипеть, когда ему что-то не нравится. Научится лукавить и льстить, когда ему это было выгодно. Но он все ещё умел видеть красоту в этом мире. Он видел её в Мидории, он был одержим им, казалось, что ничто не может этого испортить, но тут появился тот бродячий израненный пес, которого Изуку прибрал к себе, заботился о нем, плакал по тому, как тот скулил, волновался так, как никогда не волновался за самого Шото. И Шото начал его ненавидеть. Нет, он не мог выбросить блохастого, лишь потому что его ревность и его чувства стоят для него куда ниже, чем улыбка Изуку, его счастье от того, что дворняжка — Бакуго Катсуки, все ещё способна лаять, кусаться и вилять хвостом. А ещё она была способна принюхиваться, рычать, долго-долго смотреть на Шото так изучающе, что становилось не сколько неловко, сколько противно, что какая-то собака жрет тебя глазами только потому, что ты ей просто не нравишься. И не важно, что она жрет сейчас из твоей миски и спит на твоем коврике.

***

— И долго эта Чапа будет жить здесь? — спрашивает Тодороки, называя Чапой любую собаку, которую встретит. Он переминается с ноги на ногу, почему-то смущенно отводит взгляд, заводит руку за шею и поглаживает свой затылок.       Изуку смотрит на него удивленно, немного с испугом, словно ожидает, что Катсуки сейчас, напару с ним, выбросят на улицу, потому что надоели. Мидория смотрит ему в глаза, ждет, потом переводит взгляд на спящего отмытого Бакуго, на кровати которого он сейчас сидит и мажет какой-то холодной зеленой мазью, пожертвованной ему Фуюми, раны на спине. Мидория заботится, и вообще думает, что пока тот спящий — сделать это будет гораздо проще. Тишина затягивается, и он чувствует себя ещё более неловко. — Тодороки, — мягко начинает Изуку, поднимаясь с места и подходя чуть ближе к тому, — пока он ранен, я не думаю, что будет безопасным его отпускать.       Он говорил так, словно Бакуго раненым диким зверем, который у них просто на передержке, а отпусти его подбитого и злого, то мало ли что может случиться, и Изуку не знал, чего от него ожидать. На самом деле, дело обстояло несколько иначе: Изуку не хотел его отпускать, не потому что он опасен, а потому что сейчас все вокруг опасно для него. Волновался, если угодно, заботился о друге детства. — Я все понимаю, — соглашается Шото, подходя ещё ближе, ещё сильнее сокращая расстояние между ними. Сейчас в нем взыграло что-то светлое, что проявлялось лишь в присутствии предмета обожания. — Но если его обнаружат, то сразу убьют, — Шото опускает руки на плечи Изуку, слегка сжимает их длинными пальцами, смотрит в взволнованные глаза. Осторожно проводит подушечкой большого по шее. Устало отводит взгляд и было собирается вздохнуть, чтобы сказать что-то ещё. — Тогда… нужно сделать так, чтобы не нашли! — громче, чем нужно и слишком воодушевленно говорит Мидория, чуть ли не подпрыгивая на месте, радостный, что если Тодороки все понимает, то должен помочь ему.       Тот убирает руки с его плеч, незаметно грустнеет, если быть точнее, принимает свое обычное выражение лица, проходит мимо Мидории и присаживается рядом с кроватью, на которой спит Бакуго. Спит тот неспокойно, хмурится и часто дышит, что-то неразборчиво бормочет, сгибает и разгибает пальцы рук, иногда напрягает мышцы, искажая открытый рельеф на спине, по своим разрезам напоминающий долину полную ущелий с багряно красными реками. Шото смотрит внимательно, смотрит на светлые пряди волос, почти не спадающие на лицо, смотрит на изгиб губ и ровную линию подбородка. В тот момент проскакивает что-то схожее с жалостью. Звонко в голове ощущается амбивалентность, выстраивая в голове цепочки «с одной стороны так, а с другой совсем иначе». Тодороки еле заметно хмурится, фыркает собственным мыслям, но потом все же смотрит на Бакуго с снисхождением. — Хорошо, он может остаться, пока не излечится полностью, — говорит Шото, обращаясь к Изуку. — Но если он будет шуметь, и его найдут — я не стану его защищать.       Условие почти нравится Мидории, и он согласно кивает, благодарит, будто бы должен это делать: — Спасибо, Тодороки, я рад, что ты на моей стороне, — словно здесь есть чья-то сторона. — Можешь, просто Шото.

***

      Бакуго уже привыкает просыпаться в замке Тодороки. Для него становится привычным открывать глаза и видеть все ту же, теплую на визуальное восприятие, комнату. Бакуго привыкает к жгучей мази и перевязкам два раза в день. Привыкает к суетливому Деку, что так старательно о нем заботится и крутится рядом. Даже привыкает к угрюмому Тодороки, который иногда, когда Мидория возвращается к себе домой, заходит в «его» комнату и сидит там часами что-то читая, изредка задавая вопросы и, слишком часто, буравя взглядом. Тодороки сказал ему, что эта комната принадлежала одному из его слуг, когда он был маленьким и за ним ещё требовался присмотр. Он и сейчас требовался, но не в таких масштабах. Бакуго привыкал к Тодороки, а тот привыкал к нему — его уже не так бесило присутствие в замке; не так напрягало, ведь видеть, как радуется Мидория, что его питомец идет на поправку — ему нравилось. Бакуго жил у Тодороки уже две недели, за это время, их невидимая вражда стала немногим меньше. Бакуго меньше язвил, Тодороки реже делал замечания. Мидория приходил почти каждый день, хоть в этом и не было необходимости.        Фуюми держала все это в секрете и никому ничего не рассказывала. То, что она часто ходит к брату — никого не напрягало, и то, что она ходит туда с лекарствами — тоже. Не удивительно, что Шото часто получал травмы с таким воспитанием. Если быть честным, то, несмотря на синяки и царапины, Изуку был самым целым из их компании, если не брать в расчет Фуюми.

***

      Когда они сидели в комнате Бакуго, раз эту комнату уже можно было назвать его, произошел разговор серьезный, немного отличный от тех, что были ранее. При тусклом свете, скачущей вверх и вниз, свечи, тревожимой легким ветром, из слегка приоткрытого окна. Они только закончили перевязку, используя медикаменты, которые принесла Фуюми, сама она не так часто делала их Катсуки и все чаще доверяла эту работу Изуку. Может, стеснялась.       Мидории стоило немалых усилий сделать все аккуратно и по максимуму безболезненно. Взрывать его голову за неаккуратное действие не стали бы, но придушить вполне могли. Бакуго выглядел угрюмее чем обычно, поэтому он старался сделать все побыстрее и бинты закрепить понадежнее; не туго, но достаточно, чтобы не спадали и не причиняли неудобств. Раны Катсуки выглядели лучше, и, в идеале, он уже был в состоянии как-то функционировать, по крайней мере, в помощи, теперь, редко, но все же, нуждался. — Деку.       Изуку заканчивал с бинтами и сейчас просто закреплял их: от звука «своего» имени замер, прислушался — ему показалось, что сказали слишком тихо, и, просто, сказали, а не позвали. Да, просто сказали, пожалуй. — Деку, блять. — А? — отозвался Мидория, все-таки решивший «повести ухом» отреагировать на кличку, которая именем его вовсе не являлась. — Слишком туго затянул? — спросил мальчик первое, что пришло в голову, и, по его мнению, должно быть, самое верное, потому что другой причины звать его он не видел. — Мне нужна… Нужен, то есть, Деку, чего непонятного? — выдохнул Катсуки, запустил пятерню в волосы и нервно почесал затылок, стараясь не пересекаться с Изуку взглядами, и не позволять тому заглянуть в свое лицо, чтобы прочитать там непонятно что. — Что нужно, Каччан? — Мидория, дурак, конечно же, ничего не понял, поэтому переспросил, ожидая, что получит вменяемый ответ, но Бакуго продолжал говорить как-то расплывчато, сплошными непонятными загадками, ребусами, шарадами, которые до него все никак не доходили, а если и были какие-то смутные мысли, то, наверняка — неверные. — Нужен… Чтобы ты… Нужна… Это сложно, Деку. Какого хрена ты не понимаешь? — Скажи нормально, Каччан, я не понимаю, что тебе нужно. — Твоя… — Моя? — По… помощь, блять, тупой Деку. Мне нужна твоя помощь.       Мидория, таким заявлением, явно, ошарашенный, замер, поднял голову, посмотрел на Бакуго широко распахнутыми глазами, в которых читалось неприкрытое удивление и что-то ещё, отдаленно напоминающее опасения. — Чем я могу тебе помочь, Каччан? — Мне нужен ключ от этого дурацкого ошейника, — он провел пальцами по холодному металлу, немного дернул его, зацепил ногтем маленькую замочную скважину. — Узнай, у кого ключ, просто узнай, где и с кем ключ, и как часто и как долго, мне только это нужно, придурочный. Сам никуда ни за каким ключом не лезь, не хватало, чтобы из-за этого и тебя куда-нибудь, на какой-нибудь… Я не забочусь о тебе, просто убогих надо жалеть, а ты только на это, не уверен, что сгодишься, но попробовать стоит. Твоей херовости только на это хватит. — Хватит обзываться, сам ты  придурочный. Я уже устал тебе помогать и каждый день слушать то, какой я херовый. Может… Может ты сам, если такой сильный? — Изуку понимал, что говорит на эмоциях, но остановить себя не мог, обидно было, до чертиков обидно.       Катсуки среагировал резко. Он рывком поднялся с места, совсем не беспокоясь о том, что от таких движений раны могут снова раскрыться, а если не раскрыться, то снова разойтись на несколько миллиметров там, где уже успели затянуться. Бакуго грубо толкнул Мидорию за худые плечи к стене, так, что тот несильно, но ощутимо ударился об неё головой. Испугаться не успел, как Катсуки схватил его за тонкие запястья, сжал их до боли и припечатал к стене, чтобы, по возможности, тот меньше двигался и больше ощущал себя слабым.       Мидория тихо зашипел от неприятной покалывающей боли в затылке, вскрикнул, когда его руки до больного сжали и так же до больного ударили о стену тыльной стороной ладони. Заскулил, все той же побитой собакой, стоило Катсуки сильнее надавить на по-девичьи, хрупкие запястья с тонкой кожей, на которой, вероятнее всего, останутся следы. Изуку стало ещё обиднее, просто обиднее. А ещё страшно, потому что Каччан, все-таки, по его мнению, бывает таким бешеным придурком, каких ещё поискать надо. — Слушай внимательно, Деку, — озлобленно прошипел Катсуки сквозь зубы, практически нависая над ним, — я не знаю, какие песни тебе этот двумордый поет, но ты все такой же бесполезный. Годишься только в те же лекари, лесники, и, может быть, будь добр, в шпионы. Не знаю, какая у тебя сила была в лесу, но ведь её сейчас нет, ты же не защищаешься, только морду корчишь. Если больно, ударь меня, но учти, что по роже тебе прилетит в ответ так, что мало не покажется. — Зачем ты все это делаешь… Говоришь… Я ничего, просто, ничего не понимаю. Что тебе нужно, зачем я…       Изуку подавлял в себе желание расхныкаться прямо здесь и сейчас, но получалось плохо, потому что с каждым словом Катсуки, где-то под сердцем становилось ещё больнее, невыносимо тоскливее и до одури обидно, так что если не кричать и бить, то реветь и царапаться точно можно. Мидория морщил лоб, отводил взгляд, старался, чтобы тонкая соленая линия на нижнем веке не переросла в настоящие слезы. А Бакуго лишь с такой же слепой волчьей яростью пялился на него и ждал непонятно чего. — Потому что ты — слабак, Деку! — И что?! Что вообще с того, что я такой…родился… Я ничего с этим… — Боже, просто заткнись, терпеть не могу твое нытье, тупой ты придурок! — Хватит на меня орать!       Мидория, сам того не ожидая, сорвался на крик, он уже не мог сдерживать себя, и по его щекам текли слезы. Бакуго то злило ещё больше. Он ненавидел нытиков, ненавидел слабаков, ненавидел, когда кто-то ревел, в тем более, из-за него. По его идеологии, только грубость может сделать человека сильнее, и это было, с его стороны, что-то вроде неформальной помощи для Деку, а тот только хныкал, упирался и совершенно ничего не принимал. — Хватит орать, — чуть тише повторил Изуку, перебивая Катсуки перед тем, как тот что-то скажет. — Не ори на меня. Хватит говорить, что я слабый, я ведь… я могу, не настолько я бесполезный. Ты все время говоришь какой я… не такой. Я не понимаю, зачем тебе это, ты сильный, и зачем ты говоришь все это мне, хотя сам просил помощи, это значит, что сам не… — Потому что это занимает мое время, — он не дал ему закончить, сильнее, для уверенности, сжимая запястья Изуку, что тот снова вскрикнул, отвернул голову и ткнулся носом себе в плечо продолжая тихо плакать. — У меня нет времени шататься и что-то там узнавать, если светиться в городе, особенно мне, опасно, только если идти сразу к цели, и не иначе, — его слова звучали вполне логично и убедительно, но Мидория не хотел дальше слушать, только уйти куда-нибудь подальше, к тому же Тодороки, только если Тодороки узнает, что произошло, то выкинет Катсуки настолько быстро насколько сможет, ещё и голодных гончих отправит следом. — А ты, такой никакой, для этой работы, сгодишься, понял? — Зачем мне помогать тебе? — сейчас, под пеленой ноющей боли, почти онемевших рук, ему совсем не хотелось делать что-то для Бакуго. — Потому что чем скорее я свалю, тем быстрее ты перестанешь слушать, какой ты херовый. — Я ведь… могу просто не приходить никогда-никогда и не слушать. — А ты сможешь? — вопрос попал прямо в точку, потому что Мидория слишком добренький и быстро отходчивый, поэтому не сможет. Эти слова прозвучали так близко, буквально опаляя кожу рядом с ухом горячим дыханием, вгоняя все остальное тело в прохладную дрожь. — Все равно… смогу, я думаю. Куда ты, куда свалишь, Каччан? — Так я тебе и сказал, идиота кусок. Я о своей шкуре пекусь больше, чем о том, что ты имеешь право что-то да знать, поэтому, давай по-хорошему: узнай, где блядский ключ, или я тебя придушу в следующий раз. Голыми руками придушу, понял, а потом скормлю Булке, чтобы от тебя, кроме её дерьма, ничего не осталось. Понял?       В голосе Бакуго звучала угроза, и Мидория понимал, что тот говорит это не просто так, что может и придушит, и что никакая сила ему для этого не нужна, что Катсуки знает, что для него лучше и всегда делает так, чтобы только самому оставаться в плюсе. Если до этого он вел себя вполне мирно, иногда отпуская язвительные шуточки, то сейчас его просто прорвало с того, что называют «своим мнением», поэтому и разозлился, и Деку припугнуть решил, только зашел, как всегда, слишком далеко.       Катсуки расслабил хватку, а Изуку, только почувствовав это, вырвал руки, оттолкнул в грудь от себя того и выбежал из комнаты, спотыкаясь на ходу и сильно хлопая дверью. Рыдая.       Мидория выбежал из комнаты, а Бакуго остался стоять на месте ещё несколько секунд, потом схватился за голову, взвыл раненой собакой, про себя повторяя: «Снова». Ему все реже удавалось контролировать себя, это выходило проще, если он разговаривал с кем-то другим, с тем, на кого ему, по больше части, наплевать, а вот Мидория. Над тем хотелось измываться и измываться, он словно был магнитом для язвительных фразочек и угроз, словно ничего, кроме этого, с ним было сделать просто невозможно. Каждый раз, после таких разговоров, Катсуки хотелось просто разъебать свою голову о стену, откусить язык или что-то вроде этого. Для него стоило больших усилий не срываться, потому что он, в принципе, был сильно эмоционально нестабилен, и его выводило из себя любое неповиновение, любое слово, сказанное против него. Когда это говорил кто-то другой, кто-то, кто не Деку, то держать себя в руках даже получалось, даже если он и злился и ругался, но руки, все же, редко распускал, а сейчас он так на него накинулся, и, скорее, ему просто нравился вид такого Изуку: слабого, хнычущего, боящегося его, даже если он и говорил, что ненавидит все это, и чтобы тот прекратил, так это только для того, чтобы не навредить ещё сильнее, потому что ему нравилось, по-садистки нравилось. Катсуки мог перейти запретную черту, сделать ещё что-то, что сильнее доведет Изуку до срыва, и, наверное, все.       Бакуго не любил ту свою сторону, которая жаждала доказать всем, насколько он силен, крут и все может, ему больше нравилась та индифферентная* часть себя. Таким он бывал, когда уставал или когда ситуация или человек были ему просто не интересны и не полезны. Катсуки ломал голову, чего же такого интересного его тупое сознание нашло в Изуку, и какого хрена оно все норовит того как-то унизить и что-то доказать, даже если доказывать нечего. Быть может, это неуверенность в себе вперемешку с навалившимся стрессом, что он сейчас, по сути, как Изуку — бесполезный, вот и пытается грубой силой доказать, что это все вовсе не так, и что за себя постоять сможет, да и Деку за себя постоять может, если захочет, соберет сопли в кулак, добавит немного решимости и все-таки осмелится кому-то да навредить, потому что без жертв и травм оно все равно никак не обойдется, каким бы ангелочком ты ни был, как бы ни пытался свести все к минимуму — не получится, потому что ты не в сказку попал, а живешь в ебучей реальности уже как 17 лет и должен понимать хоть что-то.       Катсуки подумалось, что может стоит когда-нибудь перед тем извиниться, но подходящего момента, кроме как сделать это умирая у него на руках или наоборот, — он не находил, а пока такое не предвиделось, значит и извиняться не было сильной на то нужды. Вообще, была. Да-да, он признавал, что была, и что Деку куда сильнее бы старался, если бы думал, что это Бакуго порадует, что он делает это для друга, а не потому что шантажируют и прибить собираются. Быть может, если бы Катсуки продолжал строить из себя тихого и мирного, втирался в доверие, льстил и подлизывался, то, может быть, мог бы пользоваться добротой Изуку на все его сто процентов. Только Катсуки проебался и лизать чей-то зад никогда не было его стилем и никогда не станет, если уж совсем не прижмет.       Таким он и был, этот Бакуго Катсуки: до отвратительного грубым, но почему-то обаятельным нахалом. Изуку, наверное, хотел бы, чтобы они были друзьями, как в детстве, чтобы он был с ним таким же другом, как с Киришимой, которого тот, по возможности, старался не обижать.       Изуку душили слезы, было до одури обидно. Он убежал в лес, не попрощавшись с Тодороки, ничего тому не сказав, потому что видеть его в таком состоянии было опасно. Для Бакуго. И он, черт возьми, переживал за этого кретина, что его могут выгнать, могут убить или ещё что похуже. Даже, несмотря на то, что тот делал всегда и, вероятно, будет продолжать делать с ним. И если уж он такой бесполезный, то хотя бы не будет вредным. Останется таким же нейтральным и постарается просто не навредить. И пусть у этого придурка Каччана все получится, лишь бы тот не проебался по его вине. Изуку убежал, потому что испугался, но дурак настолько, что уже немного обдумывал, как будет искать ключ, в промежутках между теми мыслями, когда он проклинал Катсуки и его поведение, да и, в целом, образ жизни бандитский такой.       Был уже вечер, любимый темный лес, и дурак Мидория, не потрудившийся даже взять с собой немного огня, чтобы если что… если не успеет, то хотя бы ненадолго, да отпугнет. Иногда, ему хотелось, чтобы он сдох по вине Катсуки, чтобы того потом всю оставшуюся жизнь терзало чувство вины, а потом эти мысли мгновенно уходили, потому что, как бы оно ни было, Изуку чертовски боялся смерти, просто до ужаса боялся сдохнуть и цеплялся за жизнь как только мог. Иногда, он просыпался среди ночи, после очередного кошмара, где случались не самые приятные вещи, и чертовски радовался, что он все ещё дышит, что жив, и что видит очертания комнаты, подушку мягкую чувствует, слышит шорохи из-за ветра и ночных птиц за окном.       Изуку знает, что в таком темпе ехать долго. Да, мальчишка додумался идти не пешком, а все-таки взять коня, которого брать ему разрешалось, только по прибытию следовало отпустить, чтобы тот послушно скакал обратно, даже если ночь и темно — коню все равно нихрена не будет, это вам не человек, хотя если напорется на хищников, то будет не очень. А скакуны у Тодороки были хорошие, быстрые и сильные, так что даже самая быстрая человекоподобная волчара, иначе, оборотень, если догонит, то с трудом, и возможно, а получив серебряной подковой меж глаз и вовсе перестанет думать об ужине.       Конь, окраса чепрачного, как звать его не знал, скакал быстро и почти ровно, ловко обходя все кочки, перепрыгивая корни деревьев, овраги и приземляясь довольно плавно. Были даже мысли, что конь тот, думать все же умел, если бы был каким-нибудь кентавром, какие в табуны сбивались близ Северных холмов, но мысль ту Изуку откинул, потому что башка, была все же, лошадиная.       Ветер в лицо и прохладный воздух помогли ему успокоиться и перестать лить слезы, стало как-то спокойнее, в глубине души тревожно, но так, по ощущениям, если сильно думать, то спокойнее. Обидно было, но это уже как-то отходило на второй план.       У Изуку было плохое предчувствие, а меж кустов мелькали тени.