Праздник теней
17 ноября 2017 г., 20:07
TheFatRat — Fly Away
Ночь была звездной, а на звездах танцевали белые бабочки. В звездах они танцевали тоже. Звездами и сами были. Ласково обмахивали крыльями искрящийся холодный свет. Сами этот свет испускали, купались в холодном дымном кристалле, пускали алмазную пыль. Светлый холод скользил по воздуху, проникая в каждую частичку его, смешивался, вливался, становился одним настоящим целым. Он исходил от всего, мазал пушистыми крылышками по темно-бирюзовым листьям, отражался от них, бил к верху. Белые медведицы танцевали на темно-синем, продолжали неистово от всего отражаться, наполняя лес светом. Взмывали в воздух янтарные светляки, обрисовывали картину выбеленной лилиями поляны. Стеклянными цветочками, лиственными стеклышками отражая самую ночь. Мерцающие в ночи, бесконечно и бесконечно светящиеся, пускающие света своего лучи, все так же бесконечно отражающиеся. Словно воздух стал тяжелее и светился сам. Было холодно и приятно. Тот самый изумрудный север, о котором многие мечтали, тот, что за холмами. Такой недосягаемый, но на секунды, мгновения, магией тех, кого уже давно засыпали пески, возможный. Магией многих, магией тысячелетий. Изуку хотелось дышать, а ещё хотелось верить, что он не сдохнет. Очень хотелось именно не сдохнуть, а все остальное было не так важно. Проглядывая сквозь голубую светлую водяную толщу, — дышал, все чувствовал, но в то же время сам не чувствовал ничего, подчиняясь угрожающей тем же «ни чем» двойственности. Тени пели. Самое страшное, что слушая их песни, смотря на их звезды, он мог и сам согласиться отправиться на покой к ним. К звездам. Попасть на праздник теней, в ночи не способных жить без света, да без души, — было воистину прекрасное и ужасное зрелище. Поющие в ночи тени жили за счет черного солнца, белой луны, светляков, да и вообще, белого света. Холодного света. Теплого боялись. Тень не может выжить без света, а ещё она не может петь без души. То ли великое благословение, то ли ужасное наказание, но Мидория был единственной живой человеческой душой, чистой и светлой, которую пришлось отловить, усыпить, а затем, подарив подобие жабр, отправить на дно неглубокого лунного озера. Квазиангельский уродец не мог ни сопротивляться, ни говорить, ни, как они, петь. Изуку тогда видел тени, а те все надвигались, и только последний лучик скрылся, как напали сразу же. Лошадь свою Мидория больше не чувствовал под собой. В легкие забился тухлый дым, а глаза застелила темная пелена. Глаза слезились, защищаясь от терпкого дыма. Пахло полынью. Он даже не успел ничего сделать. Теплого света у него с собой не было, а меч — тени не помеха. Тени пели ему что-то неразборчивое, но до русалочьего красивое, словно они с нимфами лесными одной породы. Изуку не мог ощупать их, не мог найти то, что держит его, а двигаться все равно было так тяжело. Тени хотели петь — чистая и светлая душа была для этого просто необходима. Через легкие Изуку протекал жидкий воздух, маленькие пузырьки, проходящие сквозь перепонки на шее вместе с водой и дающие такую прекрасную возможность находиться в сознании, смотреть, сквозь прозрачно-голубую воду на слишком большую, для этого времени года, луну, а ещё… жить…просто жить. Может, и жизнь такая была не нужна. Смерть абсолютная, смерть души будет платой за жизнь, за наивность, за импульсивность, за свет, который он нес в себе. За то, что ещё не успел испачкаться, что не смог ум, честь и совесть подальше задвинуть. Изуку чувствовал подводные ветра; прохладные водяные потоки, забирающиеся под одежду, приносящие спокойствие и тихий восторг. Мидория тянул руки к небу, тянул руки к звездам, невидимо пускал слезы, но продолжал. Тело было таким тяжелым, что всплыть, казалось, нереальным, а он все тянулся, так хотелось в небо, так хотелось к мерцающим только в ночи звездным светилам. Вокруг черного солнца — холодной луны, танцевали люди-тени; их силуэты расплывались, шли кругами и волнами. Над озером парили все те янтарные светляки. Слышался радостный детский смех со всех сторон. Люди-тени ходили кругами, плясали свои ритуальные танцы. Не обскуры, тени, настоящие покойники в виде целого существующего во тьме «ничего». Кажется, Изуку разделял их радость, ему так хотелось сделать их ещё счастливее, даже если придется отдать душу. Но, если душа останется в тени, тогда он не сможет к звездам, а хотелось, так сильно, так трепетно, так нежно. Мидория не чувствовал страха, не думал, что может умереть, что ради призрачной жизни из него сейчас высосут ту самую чистую и светлую. Украдут, оставят у себя, будут питаться ей голодными волками, а после этой, покидающей тело, жизни, душу будет ждать целая пустота. Не будет той жизни после смерти. Не будет уже ничего. Озерный Келпи давно покинул свой дом и сейчас не мог забрать его, так же нагло украсть, но позволить той душе жить, пусть и забирая себе тело. У всех существ лесных, богов лесных, были свои ценности, своя та часть, которая им нужна была от человека, которую они не могли забрать больше ни у кого. Просить смерти, отпускающей к звездам, было не у кого.***
Тодороки вернулся не скоро, он думал, что Мидория все ещё сидит со своей собакой, но когда вошел в комнату, то псина там сидела одна и выглядела, даже, чем-то довольной. Катсуки не сильно удивился, да и вообще ждал, что он появится, что будет злиться, кричать или что похуже. Катсуки оступился, переборщил, и он это знает. Этого достаточно. Остальным знать о его признаниях не обязательно. Изуку не было, он ушел не предупредив, а такое раньше никогда не случалось и не могло случиться, они ведь… друзья. Это, и ещё несколько фактов, заставляли Тодороки тихо нервничать. Так же незаметно. Бакуго не обязательно этого знать, но пес все равно догадается, что Мидория — его слабость. Что Деку слаб не только сам по себе, что, как проклятие, распространяет это на других. Катсуки тогда не смог сдержать себя, и он тоже, слаб. Шото сделал несколько шагов по отношению к Катсуки, ещё сильнее разозлился, когда тот усмехнулся прямо ему в лицо; заподозрил что-то неладное, что-то слишком плохое, чтобы быть правдой. Собрал все свои мысли в кучку, построил предложение так, чтобы ему точно ответили и, в меньшей степени, с язвой: — Где Мидория? — задал свой вопрос Шото. — Он должен был сегодня остаться в замке, если в окно выглядываешь, должен знать почему, — Шото и сам задумчиво посмотрел в сторону; через окно отлично виднелась полная луна. Бакуго отвратительно молчал, скалил улыбающуюся пасть, но ровно ничего не отвечал, не выражал, даже взглядом. Нервно улыбающуюся пасть, понимая, что накосячил до невозможного просто. Валялся на своей кровати, прислонившись спиной к стене, внимательно слушал, закрыв глаза. Катсуки знал, все прекрасно понимал, но отвечать двумордому не спешил, чего-то там свое выжидал. У Шото не было времени на открытую панику, он хотел вызвать её у дворняжки. Только вот, если они продолжат друг от друга что-то ждать, то могут опоздать и что-то потерять. Что-то, что потерять могли оба, этой ночью может потерять себя само. — Полнолуние, ты же знаешь, что мерцающие тени питаются душами, — тихо-тихо, чтобы не было слышно беспокойства. Тихо-тихо беспокойство было услышано. — Я уверен, что Деку сейчас сидит на коленях у мамочки и ноет о чем-то, — ответил Бакуго, мысль Тодороки понимающий, но без язвы не умеющий. — Почему ты так уверен, что выберут его? Чистая и светлая душа? Так он не такой, знаешь, — Катсуки, вечно подозревающий Изуку во всякой грязи, был просто в этом уверен. — Если он ушел из-за тебя… если он погибнет… то я тебя сожгу, — в голосе Тодороки послышалась угроза. Сестрица-истерика уже давно нашептывала ему. Её вторая сестрица-ревность просто молчаливо ненавидела, но чуть что, готова была разорвать на маленькие кусочки. Ей потакала сестра третья — жестокость. Ни разу не верящий ему Шото хотел поступать мудро, сейчас просто запугивал, но и был готов принести приговор в действие. — «Огонь не может убить дракона», — слышал о таком? — Бакуго больше не скалился и не улыбался. Масштабы трагедии, он, как никто другой, оценивать умел и сомневался, что Изуку, так убегая, мог взять с собой факел теплого огня, чтобы защитить себя хоть как-то. — Ты не дракон. — Я люблю драконов и север, и во мне самом есть и немного дракона, и севера, и огня, и холодных вершин гор. Тодороки его слушал, сначала просто ходил из стороны в сторону и хмурился, а потом взялся за меч. Легким движением вытащил его из ножен и подставил к горлу Бакуго острым кончиком. Он хотел, чтобы все было по-другому. Бакуго напрягся, сглотнул, тут же слегка обрезая кожу, настолько слегка, что даже без крови, только царапины. Он хотел бы уложить Шото прямо сейчас, одной физической силы ему могло бы хватить, если бы не меч, да магия того. Оставалось только хорошей собакой слушаться, сидеть на месте, да терпеливо ждать. Мыслей у Бакуго не было никаких, только вот одна: что так и надо, что так он и расплатится за свои грехи. И что такая смерть — это его плата за жизнь, которую ему второй раз подарили. Изуку за это должен был свою. — Ты поедешь со мной, — это было приказом, который послушная собака должна была выполнить. — Это ещё зачем? — парень не скрыл удивление. — Я буду только мешаться, знаешь, — Катсуки дотронулся подушечками пальцев до ошейника. — Если с Мидорией что-то случилось, и он… ты отправишься следом, — Тодороки убрал меч обратно и отошел чуть поодаль. — Ты собака больше чем я, знаешь? Маленький мальчик и его доберман.***
Конь Бакуго был привязан уздечкой к коню Тодороки, чтобы не сбежал. Шото посчитал это вполне уместным, а Катсуки возражений не имел, и со своей спиной, пока, не собирался спрыгивать с лошади на бегу. Нелогично ему было просто так сбегать, а за такое мнимое дезертирство его ещё и накажут. Не то чтобы он сильно боялся наказания, только вот, чтобы свалить куда он хотел поскорее, ему нужно быть в форме и без ошейника. Да, желательно в форме, без ошейника и верхом на драконе. Последняя мысль показалась Бакуго слишком верной. Если его дракон не был так далеко и мог его услышать, то это бы сильно помогло. Парень набрал в легкие как можно больше воздуха, одной рукой держался за седло; положил два пальца на язык начал со всей своей дури свистеть. Свист эхом отражался от деревьев, так же расплывался в нем, тонут, проходил все дальше. Катсуки вдохнул, чтобы повторить это действие, как чуть не выпал из седла, потому что лошадь сменила темп на более быстрый, видимо, испуганная, отчего Катсуки, ехавший позади, резко ушел вперед. — Что ты делаешь? — крикнул Шото, недовольный такими вольностями да поднятым шумом. — Ищу огонь, — ответил ему парень. Шото промолчал. Ответного рыка Бакуго не услышал и после третьего раза, что его сильно напрягало, ведь у драконов хороший слух, а если ему не отвечают после трех раз, то Булка или слишком далеко или… На четвертый раз Шото его заткнул, приказав не шуметь, потому что кому оно надо так привлекать к себе внимание, ещё и ночью. Тодороки не нужен был факел, ему не нужен был чужой огонь, у него был свой. Не такой мощный, как драконий, даже не близко, но был. Спешив, они уже полчаса бродили по лесу. Шото все время осматривал деревья и пускал иней по траве, словно это могло ему что-то дать. В этих лесах было полно озер, и любое из них могло точно встать в теневую и лунную фазу, прекрасно сгодиться для ритуальных убийц, которых от бессилья и от дури вряд ли излечит чья-то светлая душа. Бакуго в который раз пытался свистнуть, но каждый раз, пытавшись это сделать, опускал руки и делал вид, что ни при чем, что так и надо, что он сейчас ни в коем разе не пытался шуметь. Молчание чешуйчатой зверюги мало того, что напрягало и заставляло нервничать, так ещё и навевало самые плохие и дурацкие мысли, придурочным потоком льющиеся, забирающиеся все дальше, шепчущие так, будто это могло быть той самой ужасающей правдой. Катсуки бы посчитал эту игру забавной раньше, если бы не текущие обстоятельства, никак не вяжущиеся с той реальностью. Тодороки жестом приказал не издавать никаких звуков и прислушаться. Сквозь пылающую тишину, не нарушаемую даже пением ночных птиц и ветром, едва было слышно чье-то пение. Поразмыслив хорошенько на две головы, сидя за большим булыжником в кустах, изредка поглядывая на яркую картиночку, — звездный фестиваль, праздник теней; Катсуки и Шото решили, что распределение ролей не такая уж и плохая идея. Работать в команде никто из них не хотел, но именно так нужно было сделать две вещи: прогнать тени и спасти Изуку. В одиночку это провернуть сложновато с их запасом времени. Решено было быстро, что отвлекать, жечь теней, и просто огоньком размахивать — будет Тодороки; оно и было логично, потому что товарищ Бакуго, взрывов своих лишенный, в том положении был полностью бесполезен даже с горящим факелом наперевес. Но он отлично сгодится для того, чтобы нырнуть поглубже, задержать дыхание на подольше и отлепить от дна неудачника Мидорию. План был просто блестящим, превосходным, не имел никаких шансов на провал; конечно, если товарищ Тодороки вместе с тенями не спалит к чертям лес, а товарищ Бакуго сам не пойдет ко дну, потому что все ещё не в форме, и его раны не так хорошо зажили, как это могло бы быть. Их неудавшийся чудо-дуэт должен был все успеть до полуночи, а времени оставалось до противного слишком мало, и что бы они не думали, как бы не тянули, их уже давно заметили, почувствовали, но хитро внимание не обращали. А псевдо герои даже не догадывались об этом. Как впрочем и не догадывались о том, что за ними уже давно следят не только тени. Ночь темна и полна ужасов. Виверны черные, все тысячилетия прислуживавшие Его Величеству драконьему королю Ликаши, по его же приказу должны были нежно взять в зубы драконьего сына, ребенка красного дракона южных земель, и вернуться с ним, не совсем невредимым, на холмы, на север. Виверна черная, в отличии от других драконов, существом была не огнедышащим, зато отвратительно зубастым; не слишком большим, но довольно быстрым. Виверны не были такие большие, как другие драконы, размером были всего с небольшой деревянный дом, зато хвосты у них были длинные и шипастые. Тела виверн так и были натыканы всякими шипами, острыми чешуйками, отростками на спине, а на голове даже было подобие рог. Виверны летали, но, в отличии от драконов, передними конечностями им служили согнутые крылья, при желании расправляемые и потрясающе способные летать. Передних лап не было. Если бы они попробовали сбежать от виверн на лошадях, то уже опоздали. Лошадей, привязанных к дереву рядом с большой дорогой, уже давно сожрали, так что бежать было не на ком. Ни Шото, ни Катсуки об этом, конечно же, ещё не знали. Белые лошадки, окрашенные в красный; белые лошадки, от которых остались головы да кости; белые лошадки, послужившие кормом черным драконам. — Идем, — позвал Бакуго, в полуприсед обходя поляну по кругу. Подобравшись как можно ближе к озеру, он сказал идущему за ним Тодороки очень тихо, едва слышно: — если я сдохну, не говори Деку, что я был здесь, скажи, что ему почудилось, а я сбежал, и ты не знаешь куда. — Ты уверен, что… то есть, думаешь, это разумно? — спросил Тодороки, а после едва усмехнулся. — Уже собрался помирать? — Я не умру, — твердо ответил Бакуго. — Но если… ты понял. Шото кивнул. Он все понял. Для Изуку так будет лучше. А собачка отказывается сдохнуть героем в его глазах, так, что тот будет винить себя весь остаток жизни, которая может оборваться и сегодня. Глупый Деку должен поверить двумордому придурку, он не должен сомневаться в преданности своего, как говорил Бакуго, добермана. Конечно, он ему поверит и лучше будет злиться, чем тосковать. А он, наверное, потом все равно поймет, что от Катсуки не следовало ничего больше ожидать, от такого паршивого блядского Катсуки. Медлить больше было нельзя. Тодороки пошел первым. Он недолго обо всем этом думал, а к решению пришел самому верному, хоть и до трясучки опасному. Стеклышки, отражающие лилии, загорелись быстро, загорелись легко, так же быстро и начали тухнуть, оставляя после себя чернь. Полыхала уже сама земля. Этому огню не нужно было топливо, пока его хозяин приказывал ему гореть. Песни быстро стихли, песни мигом сменились криками, злобным шипением. Тени взбушевались, стремились резать когтистыми лапами. Теневые русалки не пели, а осыпали проклятиями, взмывали длинные тощие руки к звездам, пытались наброситься, но к огню не подходили. Они верещали так, что уши закладывало, словно обскуры, дымной темнотой носились вокруг, кружились, пытались задеть там, где ещё не было огня, но не могли. Тодороки не брезговал в этот раз отцовской силой, использовал только этот блядский огонь, проходящий по половине его двойственного тела. Шото сменял холодные лилии своими огромными огненными розами, дарил тем столько мощи насколько позволяло окружающее пространство. Лес не жег, а если и попадал с поляны на лес, то сразу же швырялся в эту сторону своими ледяными снежинками. Тени отступили. Ушли в темень, ушли к лесу, выглядывали оттуда, светили холодными голубыми, единственно-цветными во всем их теле, глазами. Ночные светлячки какие разлетелись, какие сгорели, но больше не парили над лунной лужей, магической водянистой канавой, окруженной высоким полыхающим красным. Огонь плотно облегал озеро, грел красными языками его холодные воды, распугивал ночных стрекоз, сжигал редкие камыши. Бакуго не боялся огня, считал, что он дитя драконье, во все это искренне верил, хоть и понимал, что все то — святая ложь. Огня не побоялся, к огню пошел, Тодороки предупреждать не стал, чтобы тот немного своего полыхающего убрал, освободил дорожку. Катсуки пошел прямо в огонь, ничего не боясь. Точнее, прыгнул. Когда тени были уже в кустах, он не стал дожидаться, а быстро сиганул оттуда. С разбегу, сквозь огонь, ни разу не загораясь, нырнул в небесно голубое, на вид казавшееся не таким глубоким, озеро. Оно было чисто и прозрачно, думалось, что до дна дотянуться очень просто, а на деле там было с два десятка метров. Не страшная глубина, если умеешь плавать, у тебя хватает сил и кислорода, или, если умеешь дышать под водой. Погружение все глубже давалось Катсуки с трудом, словно по какой-то магии заныли все его раны: старые и новые. Мышцы сводило от ужасающего холода, и двигаться было очень тяжело. Он почти доплыл до Изуку, протянул руку, понадеявшись, что её обязательно возьмут, но мальчишка никак не реагировал. Совсем по-другому. Лежал себе на дне, светился все тем же противным бледно-голубым, и никак не реагировал. От Изуку всплывали наверх голубые подводные светлячки, словно какая-то часть его души уже начала покидать тело, словно она сама отправлялась туда, куда хотела; не к теням, не к всеми любимому истинному богу, а просто наверх, к звездам. У Катсуки перед глазами все плыло, и голубой тот плыл, пенился, застилался непроглядной пленкой. Нужно было совсем немного, совсем чуть-чуть, самую малость, ведь сквозь водяную толщу, еле заметно, почти вибрациями, были слышны звуки битвы, и, кажется, драконий рев. Бакуго напряг все свои и без того закончившиеся силы, мазнул ещё раз окоченевшими руками в воде, продвинулся на то самое «чуть» ближе, ухватился за мальчишеский воротник, потянул на себя, притянул ближе, по-дурацкому обнял, чтобы тот уже никуда точно не делся, и стал двигать ногами, чтобы как оно надо, всплыть. Мидория казался ещё легче, чем был на самом деле, почти невесомым в воде; самым тяжелым, по ощущениям, был именно Бакуго, и, наверное, стоило бы самому пойти на дно, а из последних сил просто толкнуть мальчишку наверх, чтобы он всплывал. Если бы мог. Изуку, казалось, очнулся от всего того своего непродолжительного сна, понял, что дышать уже нихрена не может, забился, чуть не выскользнул у Катсуки из рук, так, что тот еле его удержал. Изуку бился, пытаясь освободиться и быть поближе к этому воздуху, а потом, с секунду пораскинув мозгами, начал своими нижними лапами двигать, грести, чтобы к этому воздуху был ближе не только он, а и его псевдо герой. Руками двигать он не мог. Держали. А под водой просить Катсуки его отпустить становилось вовсе нереальным, поэтому оставалось только помогать. Всплыть получилось в разы быстрее. Бакуго еле держался на воде, кашлял, почти тонул, но все же туда, где помельче воды, да поближе к ногам дно, вытащить их успел. Мидория долго отплевывался от воды, кашлял, блевал ею же. Дурацкие жабры позаботились о том, чтобы он дышал в воде, а как исчезли, то даже не подумали, что в этого самого Мидорию, натечет немало воды, что она застрянет в легких, и дышать будет сильно мешать. Ближе к берегу. К полыхающему берегу. Стоило им взглянуть туда, как помимо огня, за ним, были видны два черных чудища, слышен звон стали о твердые чешуи и крепкие клыки. Изуку, про все обиды свои на время забывший, пододвинулся поближе к Катсуки, перебирая руками по дну, прижался к нему и, не смотря на него, уточнил: — Это ведь драконы с холмов, да? — С холмов, — согласился Катсуки, не отреагировав на, никого сейчас не волнующую, близость. — И они сюда не поохотиться пришли, — его слова прозвучали пугающе, — им что-то или кто-то нужен. Это виверны, Деку. Ты ведь много читаешь, Деку, должен знать. — Да, виверны, — прошептал Изуку. — Виверны — наемники, они просто так… у них свое драконье… не как у нас, королевство. Там похоже, но… зачем им с холмов спускаться? Я не понимаю. — А я тем более не понимаю, Деку, но сейчас твой доберман грызется с ними, и нам бы лучше ему помочь, да поскорее свалить к чертям куда подальше. — Тодороки с тобой? — воскликнул Мидория громко, чем привлек внимание черни. — Точнее… я с ним, но это сейчас нихрена не важно, Деку. — Ты прав, не важно, Каччан. Изуку вполне мог оставить все свои вопросы на потом, и оставил, потому что за одной, мерцающей в ночи, проблемой, пришла вторая, куда серьезнее и зубастее, причем ни разу не боявшаяся ни огня, ни холода, ни стали. Хотя, стали, может немного и боящаяся. Шото нужно было помочь, но Изуку еле держали ноги, если не сказать, что вообще не держали. Драконы породы нихрена-не-боящиеся, иначе именуемые вивернами черными, точно-точно боялись только одного — дракона побольше. Бакуго, решивший, что сам он там, на поле битвы, может только сдохнуть, нихрена не помочь, а только подставить, но отказывающийся сдаваться, абсолютно точно отказывающийся сдаваться, решил, что если не сейчас, то никогда больше не получится. Бакуго напрягся, вобрал в свои и без того намучавшиеся легкие побольше кислороду, и вновь, со всей своей дури, засвистел. Виверн сей свист безусловно привлек, хоть и не в том была его главная задача, но этого вполне хватило, чтобы зверюге, вдвое больше лошади по размерам, успели отрубить её зубастую голову. Шото шум сыграл на руку, шум отвлек мелких драконов, и одного из них удалось прикончить, но вот второй был той ещё проблемой. Виверной, по размерам куда больше первой. Огонь потухал, а Тодороки не мог сражаться с одной тварью и при этом успевать отпугивать горячим других. Это могло означать, что тени вернутся, и тогда все будет очень и очень плохо. Но… На этот раз одного свиста было достаточно. Совсем рядом зазвучал ещё один драконий рев, который Бакуго не спутал бы ни с чьим больше. Мидория второй раз видел, как Бакуго искренне улыбается, и снова улыбается он своему дракону, из чего стало понятно, почему он на столько многое шел, почему не боялся ни боли, ни пыток, и почему, он, все-таки, с драконом этим подружился, ибо по-другому оно так не бывает. Катсуки — преданная собачка, драконье дитя своей драконьей собачьей мамочки. В них двоих было и собаки, и дракона достаточно. Хотя, быть может, только дракона, и что драконы и собаки в преданности и любви своей просто очень похожи, и не только эти, а просто многие, но не все этой своей драконьей любви показывают. Каччановский дракон прорычал ещё раз; так, что черная виверна сильно напряглась, пригнулась, затравленным животным, загнанным зверем начала пятиться, при этом рыча на Тодороки, чтобы даже не думал этот свой меч сунуть. А ещё она озлобленно пялила в сторону, сидевшего в этой луже, Катсуки, словно сказать хотела, что все это не конец, и, что они ещё обязательно вернутся, и тогда им уже ничего не поможет, что ни боги, ни южные драконы, их уже не спасут. Виверна рванула в лес, едва скрылась за деревьями, как ужасающе рыкнула и замолкла, не издавая больше ни звука. Послышался хруст. Меньше, чем через полминуты послышался сильный треск веток, сначала на поляне показалась голова, затем шея, а потом уже и весь дракон. Животное обдало горячим паром Тодороки, который не думая наставил на него окровавленный меч. Виверновая бурая ещё стекала по узористой стали. Дракон не акцентировал на полумордом мальчишке никакого внимания. Он пошел сразу к озеру. Пригнулся, послушно опустил голову, погрузив нижнюю челюсть в воду, послушно подставил голову под руку Катсуки. Вода под драконьей мордой окрасилась в красный, на драконьих зубах виднелась свежая алая. — Так я твое дитя драконье или хозяин, которого ты не слушаешься, а, Булка? — вопрос был чисто риторическим, и Бакуго не ждал, что дракон ему может как-то ответить. Булка прикрыла глаза, опустилась так на обгоревшую землю и «молчала», не издавала никаких лишних звуков, только по-драконьему шумно дышала. За деревьями послышалось ещё шевеление, словно там шло что-то маленькое и его было много. Катсуки уже больше ни о чем не нервничал. Его огромная зверюга была рядом, проблемный Деку живой, отчего-то жался рядом, а не бежал к своему двумордому рыцарю. Двумордый рыцарь во все глаза осматривал огромную Каччановскую зверюгу, и, кажется, понимал тоже, почему и ради чего дворняжка Мидории так о ней пеклась, заботилась, даже подставляла себя. Тени отступили уже окончательно, ни одна из них не смела подойти к дракону, не то что пойти против него. Шевеление в кустах сменилось смешно кряхтящими звуками. На обгоревшую поляну выбежали четыре уже настоящих драконьих ребенка с красной чешуей, с янтарными глазами. Один из них остановился рядом с Шото, принюхиваясь, а три остальных побежали прямо в воду, налетая на Катсуки и Изуку, сшибая в воду, и чуть не утопив. Бакуго не успел вынырнуть из воды, как его начал облизывать один из этих драконьих щенят, прямо лицо, прямо как их драконья мамочка. Катсуки поначалу пытался отбиться и что-то закричать, чтобы не лезли так резво, но сам, неожиданно для себя, заплакал.
Примечания:
Ну емае, сколько вас можно предупреждать, тут слитая концовка, вам плохо будет!
