Песнь о Северных холмах

Spice and Wolf — Opening (4:51)

— Дурила мелкий, я не…       Катсуки вспетушился, ощетинился, совершенно не признавая ту очевидность, что он, такая птица, мог когда-то плакать. Даже если плакал, то это никого совершенно не касалось, и было бы учтиво об этом промолчать, а не разевать лишний раз пасть. Мелкий дурила тот, решив, что ему сейчас поддевать того можно, что он имеет право, все продолжал настаивать на своем, по-дурацки улыбаться, виновато чесать затылок, но продолжать: — Но я точно видел слезы, — присоединился к разговору Шото, которому было только в кайф так побесить Катсуки. Симпатией он к нему не проникся, а слезы…       Брели они медленно, потому что возвращаться до замка без коня было далековато, но вот найти какую пещеру поблизости надо было. Пахло приближающимся дождем, поэтому, да, точно было необходимо.       Позади них оставалась непроглядная темнота, которую из-за веток ни луны ни звезды не могли рассеять. Светил Шото. Горел своим теплым ненавистным пламенем, освещал небольшой участок, с трудом найденной тропинки, немного, пристроившегося к нему Изуку, грел. Тени попрятались, подходить к ним не рисковали, не говоря уже об остальной черни лесной. — Мы в луже сидели, если ты забыл, — Катсуки пытался что-то ещё придумать в свое оправдание, даже сказать, что у него аллергия на собственных драконьих «братьев», решивших вылизать его лицо в знак приветствия. Но… он ведь был тогда рад, правда же, рад. Боялся же, что животину свою никогда не увидит больше. — Я… слышал, что драконьи слезы… превращаются в золото, — добавил Мидория, выглядевший слишком радостным для сегодняшней ночи. Ему было мокро и холодно, парнишка немного заикался из-за этого и стучал зубами, мелко трясся, но вещать свое продолжал, до одури придурок счастливый, что Бакуго пришел к нему на помощь, несмотря на то, что наговорил до. — А я слышал, что драконам нужно золото, чтобы есть его. Драконы едят золото, и оно лежит у них в желудке, так копью сложнее пронзить тело, — Тодороки тоже решил поделиться своими знаниями, чем ещё больше бесил Бакуго. — Вы заткнетесь? — Я где-то читал… что кровь драконов и есть жидкое золото, а когда дракон… умирает, его кровь становится камнем. Оттуда и золото, — Изуку, казалось, его не слышал, или намеренно не обращал внимание, хотя это надо иметь фантастическую глухоту, чтобы не слышать громкий голос Катсуки, который по своей природе просто рычащий, в данный момент на него уличной собакой лающей. — Лучше бы подумали о том, как с меня этот дурацкий ошейник… снять, — Бакуго потеребил холодную железяку на шее пальцами, от которой точно останется здоровенный, обвивающий по шее паршивой сине-красной змеей, синяк. — А зачем снимать? Хороший же ошейник.       Шото шел чуть впереди, светил горящей половиной себя, чтобы никакая мразота к ним не подобралась, полыхал так ярко, что все те бляди должны были попрятаться подальше в свою блядскую темноту, там оставаться, и ни в коем случае не приближаться.       Катсуки энтузиазма этого не разделял. Мало того, что хуевина на шее силы забирала, так ещё и была паршиво неудобной. Спать с ней было крайне неприятно.       Ему гулять холодными ночами было ещё круче. Бинты промочились и были ледяными, жесткими и неприятно натирающими; плаща своего любимого он не видел с того самого момента, как его на колени поставили и не слабо так плетью той отхерачили. Без плаща того, было прекрасно видно незамысловатую татуировку, для Изуку непонятно чего значащую, но очень похожую на обозначение того «Номера I», каким Катсуки и был, да ещё и с непонятным крылатым пьедесталом. — Я, конечно, могу жить у тебя вечно, если хочешь, так и скажи, что влюблен в меня, ну же.       Товарищ Тодороки Шото особой любви к Катсуки не питавший, а испытывающий что-то вроде пассивной неприязни, не считая обещаний сжечь, наколоть голову на пику и ещё много всего в его половинчатой голове, его попусту игнорировал.       Мидория держался хорошим мальчиком, по возможности улыбался, дрожал, правда, холодно было. На нем хоть и была накидка от Тодороки, и к Тодороки пытающему тому он держался поближе, но все равно продолжал сильнее и сильнее замерзать. — Каччан… — он старался не стучать зубами и буквально выдыхал предложения, — Я когда уезжал… Я… подумал о твоем предложении… и знаешь… есть ещё… один способ. Можно попросить… Всемогущего. — Точно придурочный, — проворчал Катсуки, — меня сразу же в темницы Брэган Д’Эрт кинут. К тому же, славный мой, твоя большая головенка с маленьким мозгом не подумала, что он хоть и Всемогущий, но… — Вот именно, он — Всемогущий, Каччан, он поймет, он поможет тебе, верь мне, — что-то Изуку, проникшийся придурочной любовью к своему кумиру, даже заикаться и трястись перестал, хотел, чтобы ему верили, чтобы он был чем-то такой бесполезный Деку полезен. — Ты хоть понимаешь, какой бред несешь, Деку?  — выплюнул Бакуго, этой своей головой прекрасно соображающий и оценивающий ситуацию. — Да в чем дело? — дурак Изуку, мозгами должный думать хорошо, ничего понять не мог. — Он — паладин*, а я — изменник! — крикнул, уже кипящий, выходящий из себя от непроходимой тупости, Катсуки. — Он мне не поможет, и это справедливо.

***

      Никакой особой справедливости в этом мире не существовало, да и в любом из других миров — тоже. Справедливость — понятие очень расплывчатое и мало кому понятное. Придерживаться её изо дня в день становится просто невозможным, и ни в одной из отраслей она не совершенна. Мир, вопреки всему, не делится на черное и белое, ведь все и все в основном — сплошная серая масса. Им всем, стало быть, пора искать в себе недостатки и незамедлительно избавляться от них или превращать в достоинства, исправляя, добавляя то, что добавить нужно. Злых или добрых не существует, просто кто-то эгоист, кто-то альтруист, а кто-то и тот и другой или ни к одному, из этих загоняющих в рамки понятий, не относящийся.       Слишком малое количество на своих ошибках учатся, слишком для многих страдания стали своеобразной зоной комфорта, и им слишком странно и боязно, когда так называемые «дела» идут хорошо. Никто не хочет ни за что бороться. Всем и так комфортно в своем болоте. Они не знают свободы.       У таких, как Катсуки, дела по пизде пошли уже очень давно. Он свои ошибки прекрасно осознавал, посему решил, что если исправить не может, то хотя бы добавлять не будет.       Если ещё вечером он только и думал о том, как этого добренького Мидорию для собственных целей задействовать, то сейчас, ближе к середине ночи, ему хотелось от него как можно скорее отделаться. И от его помощи тоже, потому что… потому что он просто должен прекратить вмешиваться в чужую жизнь, играючи её поганить, мешать свет со своей грязью, перекладывать свои проблемы на чужие хрупкие плечи и просто доводить до микро истерик каждым своим вздохом или случайно брошенным взглядом. Изуку его не боялся, Катсуки это знал, но…боялся Изуку он сам: того, что однажды уже не сдержится и придушит мелкого засранца, который, как котенок уличный, — на любое тепло со всей верой шел.       Поэтому, этого Изуку он оставит. Предаст снова.       В начале Бакуго долго смотрел на огонь и о чем-то своем сокровенном, с кем он делиться ни при каких условиях не будет, думал. Точнее, замышлял. Не то чтобы ему сильно была нужна помощь Мидории или его добермана двумордого, только вот его рожу в столице знали, и, если поймают, то просто плетью он не отделается. Прошло уже достаточно времени, чтобы о нём могли немного забыть, ведь считали мертвым. Только вот, его, дитя драконье, защитника драконьего, изменившего ради дракона и ещё много чего с драконами связанного, — могли осудить, потому что чертов Ликаши, все же, тоже дракон, пусть и махина громадная с Северных холмов, но все же дракон, с чьими представителями этот Катсуки напрямую связан. Снять обвинения с, уже мертвых, воров и повесить их на изменника, посчитав, что дракона к себе на помощь позвал он, и что его волей много чего и кого отправились в пекло, чей пепел развевали по округе ветра, чей горелый запах до сих пор стоял в городе. Вполне «логично».       Смотрел на огонь, иногда переводил взгляд на копошащихся в высокой траве мини драконов, Булкиных детенышей. Саму Булку, которая делала почти тоже самое, что и он: смотреть на огонь и приглядывать за мелкотней — за Бакуго.       Огромными… …желтыми       …глазищами. О чем-то бесспорно, тоже понимающими, соображающими и что-то важное решающими. Пронизанными той самой светлой любовью.       Надо уходить сейчас. Вряд ли его пойдут искать сразу же. Дракона с ними уже не будет, а Тодороки, даже для Мидории, скорее всего — откажет. Ведь ночь темна и полна ужасов, а он, на сегодня, ужасов увидел достаточно, добавки не хотелось.       Под покровом ночи скрыться проще, конечно, если за тобой не идет огромная драконья махина с мелкими и шумными детенышами. Огромную драконью махину нужно взять с собой, потому что потерять её ещё раз настолько надолго, когда только-только нашел, было выше его сил. Нет, Катсуки её не оставит, рискнет всем, собой в частности, но заберет с собой, или, быть может, она заберет его.       С радаханом проблему думалось решить проще, если точно знать, где находится дурацкий ключ, или быть в курсе того, как эту штуковину другим способом снять. Способа этого Бакуго, конечно, не знал. А ещё он не знал у кого искать помощи или хотя бы совета, поэтому решил, что раз он в этом мире безнадежно один, только с зверьми, с которыми он был ближе, чем с людьми, то идти ему нужно от людей этих как можно дальше.       На холмы.

***

      Дальше на север. К жженым холмам, драконам, вивернам, черным демонам, именно оттуда прущим. Подальше от лесов, городов, людей. Ближе к величественным рептилиям, более мудрым, чем весь род человеческий. На север, туда, где им будет безопасно, куда красного дракона не пойдут, туда, где «мертвого» изменника не станут преследовать.       С ошейником на шее, с метками на спине, потерявший все, что мог потерять, но обретший много лучшее взамен.       Идущий прямиком к безмерно опасному и безумно прекрасному драконьему богу. К Ликаши, проснувшемуся драконьему королю, помогшему ему тогда сбежать, хоть уничтожившему много чего, и, быть может, единственному, кто его такого к себе примет.       Или сожжет. Как повезет.       Катсуки, лишенный своего любимого плаща, решил, что если они встретят какую-нибудь повозку по пути, то он обязательно её грабанет, а хозяина разденет, потому что Северные холмы на то и северные: на них холодно и даже бывают снега. А если не встретят, то ему придется обезшкурить какую-нибудь зверюгу, чтобы самому на том севере не подохнуть. Костры кострами, а драконы драконами, только ему все равно какая-то одежда нужна, не обязательно качественная и приличная, но ведь не в одних штанах да с цацками на шее бродить вечно.       Не ехал, летел Катсуки, сидя у своего драконища на спине, а за ними летели те мелкие драконьи дети; мухами, иногда, мельтешили между глазами, рычали, ревели, бесились, пытались друг друга немного поджечь, выпуская из пасти маленькие огненные струйки. Резвились перед снисходительной мамашей, а Бакуго ловил себя на мысли, что сам не против вот так же полетать да побеситься. Только крыльев у него не было, огня тоже — ничего у него, по сути, не было, но… Катсуки чувствовал себя так легко, так свободно, немного тоскливо, но по истине счастливо.       Легко.       Свободно.       Он не помнил, чтобы раньше чувствовал что-то подобное. Всю жизнь ему что-то мешало: будь это какие-то правила поведения в обществе, законы или ошейник на шее и самое настоящее заточение в четырех стенах у Тодороки.       «Это для тебя же. Это тебе поможет. Это тебе нужно. Ты должен быть благодарен. Будь вежлив. Будь почтителен. Будь честен, но следи за языком. Не лги. Делай как тебе говорят. Делай то, что тебе не нравится. Не ходи туда. Не делай то. Будь как все. А ещё будь интересен, уникален, весел. Будь, сука, таким, как мы хотим. В пизду тебя и твое мнение, нахуй твои интересы, в жопу твою свободу. Нагнуть и выебать законами, гнилью, чернью, блядской грязной-грязной сучьей столицы с Всемогущим клоуном, идиотским менталитетом, тупой человеческой толпой.»       А Катсуки сбежал, и как же ему сейчас было легче дышать. Единственное, что ошейник мешал, но он найдет способ, ему никто не нужен, он все сделает сам, он больше никого ни о чем не попросит; он наконец-то станет свободным от богов и от людей; наконец-то будет жить, пусть и придется выживать, но зато не дохлый, не в заточении, не рядом с ублюдками, а рядом с различным зверьем будет жить маленький, дикий, по всей своей природной сущности, звереныш.       А они летели.       Чтобы долететь до Северных холмов нужен один день и одна ночь, а ещё один дракон и капелька смелости.       Бакуго принимает свою природу, только начинает познавать свободу, но есть то, о чем он все ещё жалеет и вряд ли перестанет. Был тот человек, которому он своим поведением жизнь поруинил. Им был Мидория, и перед этим Мидорией следовало ещё тогда извиниться, сказать, как был не прав, покаяться в том единственном, в чем он абсолютно точно был грешен, а потом вдохнуть ещё свободнее, не гложимый совестью, которая была у мальчика, теперь без имени и прошлого. Мальчика, живущего одним сплошным ожиданием севера, снегов, оленей, диких лошадей — мустангов, громадных волков и самых сильно бьющих в сердце своим величием — драконов.