Песнь о Северных холмах

В дальней стране, укрытой зимою, ты краше весны. Ты краше весны, ты краше весны и пьянее лета.

      Изуку тосковал, он не находил себе места с того дня, как Катсуки исчез, словно его никогда и не было. Он ничего не сказал, не предупредил и не пытался намекнуть, просто наутро не было ни его, ни драконов. Мидория о стольком многом хотел с ним поговорить, он хотел поблагодарить его за спасение и сказать, что сам ошибался, что с радостью ему поможет, но сейчас, увы, помогать было некому. Он винил себя за то, что тогда пытался дразнить его, а потом сказал всю ту дурь про Всемогущего, что и правда тот паладин и не поможет. Одним словом, Изуку понимал, что выбесил, по крайней мере, он сам так считал, что вина только его и ничья больше. И на этом моменте ему становилось страшно за Катсуки, ведь куда бы он ни пошел — везде опасно. К тому же, он не до конца вылечился и даже не взял ничего с собой. Свой красный меховой плащ Бакуго забыл, и всю эту неделю Мидория держал его у себя, всё надеясь, что зайдет, найдет, явится, чтобы что-то сказать, и тогда он его отдаст.       Но Бакуго не приходил. И не придет.       Спустя две недели после его исчезновения Мидория понял это. Он все реже встречался с Тодороки, тот, видимо, тоже чувствовал свою вину, но ничего об этом не говорил, считал, что если это его выбор, то и думать тут не о чем: пусть сам решает, как жить ему и где умирать. Изуку слушал, хмурился, старался сохранять позитивный настрой, что получалось очень и очень плохо, а после и вовсе не заикался о Катсуки перед Шото, ибо тот его, мягко говоря, ненавидел. Общаться с Тодороки становилось все сложнее.       Изуку ему никогда не расскажет, что иногда, ночами, хнычет в подушку как придурок, потому что ему этого блядивого уебка Катсуки до воя жалко, потому что нет-нет-нет, как такое вообще могло произойти, почему же он ничего не сделал тогда, и ничего не делает сейчас, может же не только реветь и жалеть его или себя — не важно. Деку страдает. Деку хуево. Он сидит в своем дурацком полумраке с одной единственной свечой, смотрит на огонь, ведет ассоциации с драконами, с Катсуки, от этого еще сильнее режет сердце, выворачивает душу наизнанку, ибо дурацкий Деку по-дурацки нежный и сострадательный. Его чужие слезы пробивают на собственные, сердобольного такого ублюдка. Конечно, ему жаль ебливого Каччана, да. Деку не знает, что его придурковатый Каччан хлещет брагу вечерами по той же причине. Изуку, придурочный лохматый котенок, не может понять, что с ним не так. И пусть он до этого был лезущим во все щели альтруистом, то сейчас ему какая разница до того, что выбрал и сделал Катсуки. Он обещал, что уйдет. Он ушел. Чего же недоделанная принцесса ждала. Катсуки гнобил его, Катсуки травил его, Катсуки унижал его, Катсуки бил его. И. Катсуки вдохновлял его, Катсуки спасал его, Катсуки защищал его. Он не был с ним нежен, но был честен и это придавало Мидории сил, но-но-но…       Изуку засыпал словно в тумане, словно он до этого очень много выпил, но все было совсем не так. Ему казалось, что он сходит с ума, ибо ему снился Катсуки, его плечи, почему-то живот, и малолетка придурочный, своей природы не понимающий, решил, что он совсем ебанулся через край и совсем уже крышу снесло на нервной почве. Мидория немного ненавидел себя за такие сны, не мог же винить за это Бакуго, даже если к его больной фантазии он причастен напрямую. Изуку все искал новые причины, почему чувствует себя хреново, делал это перед сном, ещё больше изводил себя, но продолжал, придурок такой, словно без этого всего все зря и напрасно, будто обязательно найти другую причину, даже если уже основную нашел, просто никак не признает и упирается. Скучает.       Изуку и сам не заметил, как стал таскать плащ Катсуки на своих плечах, все в той дурацкой надежде, что встретит и вернет. Он продумывал то, как будет дурацкий радаханский ключ воровать, как отправится искать Катсуки, был бы предлог появиться перед ним, а ключ тому нужен и Деку тоже нужен.       Но.       Все время тосковать Изуку все же не мог. Решил, что силу свою-не-свою, а ту, которую ему месяца полтора назад обещали, получить он хочет, ибо нужно, и легче с ней и он сам сможет спасать, а не только его. После всего что случилось Всемогущий из головы и жизни Мидории как-то выпал, его волновало лишь то, чтобы шрамированные парни друг друга не перебили, и чтобы один из них наконец перестал изливать кровью и бредить ночами, все призывая и призывая своего, тогда считавшегося мертвым, дракона. Изуку тогда понял, что не такой он сухарь, что за свое и порвет и себя порвать даст. Столько всего произошло, что неудивительно, что мальчишке было как-то не до этого, да и сам Всемогущий больше был занят последствиями Ликаши и демоньем с севера, нежели своим учеником, которого искать не было времени и сил.       Честно, после долгого отсутствия Изуку было страшно идти к Всемогущему, ведь тот мог передумать, решив, что ему это не интересно. Более того, поведение Мидории только на это и намекало. Его не было слишком долго и никакие оправдания тут не могли помочь, но Изуку все же решил извиниться, а дальше уже решение остается за Всемогущим. Хочет тот обучать его или нет.       Изуку не узнавал, есть ли Всемогущий на месте, он просто помнил дорогу до храма и пошел туда без приглашения, как бы нагло это ни было, но он оправдывал свои действия тем, что ему правда очень нужно обсудить все с верховным паладином. Он ни слова не скажет о Бакуго, чтобы не подставлять того, лишь скажет, что после нападения дракона был слишком занят, и не столь важно чем. Вряд ли Всемогущего это будет волновать; он и сам не был свободен; он может все ещё не быть свободным. Мидория расценивал свои шансы встретиться с ним пятьдесят на пятьдесят.       Он прошелся по широкому подвесному мосту, смотря на зеленые леса под ним. Проскочила мысль, что будет очень по-дурацки, если он сейчас обвалится, а, казалось бы, так уже близко к цели. Изуку даже хотел, чтобы это случилось, ибо его пугал предстоящий разговор со Всемогущим. А мост как на зло оказался крепким — не обваливался — его доски были прочные, а веревки толстые настолько, что при желании, такому как Изуку, его даже расшатать было бы сложно. Оно и понятно, все-таки для Всемогущего строили, а он весит не мало.       Храм был все ближе. Изуку остановился на секунду, шумно вдохнул, сам на себя разозлился, что так нервничает, попытался унять беспокойство, немного попрыгая на месте, и растрепал руками и без того лохматые волосы. Он собрался с мыслями, провел ладонями по лицу снизу вверх, замер, а затем убрал руки и открыл глаза. Собрать мысли в кучку у него получилось. Вернуть себе какую-то уверенность в правильности своих действий — тоже. Он же не делал ничего противозаконного, всего-лишь хотел поговорить со своим наставником. Мидория в мыслях осмелился его так назвать. Он боялся, что сила, которая тогда помогла ему, могла передумать, и что тот случай — это ошибка, случайность, и что никакой он не избранный, а просто…       Изуку только хотел постучать в дверь, как та отъехала в сторону прямо перед его рукой, не слабо испугав. Мальчишка вскрикнул, отскочил в сторону, инстинктивно схватился за небольшой меч на поясе, сжал рукоять, а через секунду понял, кто перед ним стоит. — Быстро реагируешь, юный Мидория, — донесся до его ушей голос Всемогущего. — Простите меня, — Изуку немного расслабился, поняв, что опасности никакой нет, и в извиняющемся жесте склонил голову к земле, тем самым показывая уважение.       Его одобрительно потрепали по волосам и предложили войти внутрь. С его последнего визита ничего не изменилось, по середине строения все так же стояло большое татами, на которое его пригласили сесть. Изуку старался не нервничать, чтобы не заикаться, чтобы его голос звучал ровно и уверенно, но это было слабо вероятно. Всемогущий смотрел на него привычно улыбаясь, при этом не торопясь начинать разговор первым. Мидория сжал кулаки, хватаясь за ткань штанов, пытаясь унять беспокойство. Он решил, что чем дольше будет тянуть, тем будет хуже, ведь с большей вероятностью мужчина ждет, пока он заговорит первым. — Простите меня, — повторно извинился Мидория, — я не пришел после и, — он замялся, — и пропал на полтора месяца, я правда не хотел… чтобы оно так…получилось… поэтому, если вы уже нашли кого-то более достойного чем я, то… — Спокойно, Мидория, мальчик мой, не стоит так нервничать, я не виню тебя, — сказал мужчина. — Если мне не изменяет память, то полтора месяца назад на город напал дракон Ликаши, наверное, после этого ты был очень занят, поэтому не пришел. Я все понимаю, мне самому приходилось долгое время разбираться с последствиями, — он начал кашлять себе в кулак. — Всемогущий? — Я в порядке, — он быстро вернулся к теме, — Как думаешь, Мидория, в чем заключается моя магия? — В… суперсиле и скорости? — сказал Изуку совсем неуверенно, потому что точного определения дать не мог. — Верно. Твое тело неплохо подготовлено для того, чтобы впитать в себя мою силу. Ты чем-то занимался раньше? — Я готовился стать оруженосцем, а затем рыцарем, поэтому много тренировался, — слегка смущенно ответил Мидория, он ведь и правда тренировался не покладая рук. — Я бегал до упаду, а потом ещё немного. Умею неплохо управляться с мечом… много читал о разных существах и о том, как их победить, думал, что если не оруженосец, то мог бы пойти в мейстеры и заниматься историей, может… чего бы нового привнес… но после того, что вы мне сказали тогда, я уверен, что хочу стать рыцарем, как вы… мне нужна сила, чтобы… — У каждого своя цель, — сказал Всемогущий, — ты не обязан рассказывать про свою, но запомни, что это будет непросто. Из всех дорог, ведущих к твоей мечте, ты выбрал самую запутанную и опасную. Я не в праве тебя принуждать, только если ты сам захочешь. — Я готов! — воскликнул Изуку, и, черт возьми, он был на все готов. — Я хочу! Я хочу быть полезным, хочу стать сильнее, потому что… тогда, полтора месяца назад, я… я испугался… драконы ужасающи и… демоны, тени — мы окружены врагами, и после того, что было… Змеиный король напал на нас, сколько станут придерживаться правил остальные, понимаете же, что они, не мы, сильнее?       Изуку говорил блядскую правду, как бы ему не хотелось, чтобы все было наоборот. Все это понимали и молчали, словно верили, что какой-то закон защитит их от нападений, будто достаточно не выходить ночью в лес и держаться света, чтобы быть в безопасности. Людей защищает их страх, у таких, как Катсуки, страх этот отсутствует, а таких, как Изуку, страх не останавливает, хоть и присутствует с ними почти постоянно.       Тошинори, так звали Всемогущего, думал, что мальчишка слишком торопится, но сам прекрасно осознавал, что его время на исходе и нужно скорее готовить сорванца, чтобы тот продолжил его дело. Это не было эгоистичным желанием, скорее, полнейший альтруизм, не для себя же все это придумал и делает. — Всемогущий? — осторожно позвал Изуку, беспокоясь за то, что мужчина ему не отвечает. — Я не бессмертен, — Всемогущий начал издалека, — все это понимают, и я уже довольно долго занимаю место Символа Мира. Для поддержания порядка должен существовать тот, кого будут любить мирные граждане и бояться злодеи. Такой маг как я тоже смертен, за оставшееся время я хочу обучить тебя всему, что знаю сам, и лучшего способа для этого не найти, поэтому спрошу тебя ещё раз: юный Мидория, ты станешь моим оруженосцем, чтобы в будущем занять роль паладина?       Изуку был обеспокоен. Хотелось крикнуть «Да!», но ещё хотелось спросить, почему Всемогущий так начал разговор и почему он говорит о своей кончине, почему говорит про оставшееся время, словно точно знает сколько ему осталось. «Меньше думай, Деку, — больше действуй» — говорил в голове голос Бакуго. — Да, — ответил Изуку. — Я уверен. Пожалуйста, обучите меня всему, что знаете.       Тяжела и неказиста жизнь лохматого зеленоглазого малолетки из южных земель.

***

      Бакуго вздрогнул непонятно от чего. Он поежился от холода, думая, что это из-за того, что слишком затекли мышцы, а вовсе не потому что в тот момент он подумал о Мидории. Последнее время он старался гнать от себя любые мысли о юге и все, что с ним связано. Невероятно тяжело приходилось ночью, ибо ведь тот дурацкий юг с его жителями ему настойчиво снился, словно пытался образумить, заставить вернуться, убедить, что он не северянин, чтобы перестал дурью маяться и возвращался на то неподходящее слово, родину. На севере Бакуго чувствовал себя куда лучше. Сейчас его должна была тревожить должность Короля Северных холмов, не всего севера, конечно, только холмов. Он думал о том, что неплохо бы узнать у Ликаши, как править, или же, поступить так, как сделал бы Деку и что-то об этом прочесть, только в золотых горах змеиного короля никаких книжек не водилось, да и зачем они нужны тем, что живут столетиями и на память не жалуются.       Катсуки все вечера проводит с Кендоу, единственной, с кем мог сейчас нормально общаться и даже дал ей титул «Собутыльник Номер Один». Монома откровенно бесил. Тот придурковатый Нейто прекрасно понимал, что глупо раздражать парня с драконами, но иногда себя сдерживать не мог, и, казалось, что-то понимал, поэтому часто и настойчиво спрашивал про юг: не осталась ли там у Бакуго дама сердца, раз он такой дерганный. Услышав ответ отрицательный, ляпнул что-то про образцового девственника, и больше не появлялся в зоне видимости Северного Короля слишком близко, ибо тот вспетушился, разозлился, оскалился и понял слова неразумного подчиненного, как вызов, поэтому незамедлительно решил на него ответить, уже успел замахнуться, но Кендоу успела сделать это первой, схватив Моному в громадные когтистые лапы. В ином случае, мальчишка вряд ли бы выжил. Катсуки ещё какое-то время ворчал на тему, что обязательно прикончит этого щенка сразу же, если ещё раз увидит.       Он не сидел все время в замке Ликаши, чаще выходил наружу. Ему нашелся новый плащ, не красный, разве что, как раньше, а почти черный, в некоторых местах протершийся до серости, с черным меховым воротником. Главное, что теплый был. На холод Катсуки не жаловался, ибо уже имел две привычки согреваться. Первая представляла из себя разогнаться, вытащить руки из-под плаща и нестись, как бешеному, в горизонт. Своим поведением он пугал не только местных жителей, но и нервировал Ликаши, который уже начал думать, что в короли выбрал слишком ребенка. Бакуго же назвал это патрулированием окрестностей. Второй способ представлял из себя несколько кружек медовухи, после которой холодно не было. Такой способ, по его словам, отдых душевный, ведь не только телу нужно отдыхать. Только когда Катсуки перебирал, то отдых душевный перерастал в боль физическую, в основном, головную, плюсом к которой шла слабость и легкая тошнота.       Какое-то время он пытался разговорить Булку, которая Флэр, которую он упорно продолжал звать Булкой. Ему было интересно, что она скажет. Хотелось больше узнать о мире, в котором предстоит править.       Бакуго сказали, что он больше узнает после коронации, которая должна была состояться через неделю. Он не совсем понимал зачем нужно ждать определенной фазы луны, чтобы он мог править, но принял это как подарок. Время, чтобы полностью оправиться и хорошенько осмотреть холмы ему было нужно.