Песнь о Северных холмах

Faun — Hymn to Pan

      Шпендель, из головы Катсуки надолго не вылезающий, спустя чуть больше месяца с их последней встречи, его уже порядком заебал. Ему бы думать о юге или как о выгодном союзнике, или как о месте, где живут его родители, но в голову лезет только то, что там придурковатый Мидория со своими придурковатыми загонами и вечным бормотанием вкупе с излишней дерганностью и вечно горящими глазами.       Катсуки думалось, что попади Изуку на те же холмы Северные, то обязательно бы достал свою потрепанную временем тетрадь в кожаном переплете и, где-то раздобыв чернила, начал бы судорожно записывать и зарисовывать все, что видит вокруг себя; а потом, не справившись с потоком информации, он бы тетрадку свою дурацкую убрал и начал оглядываться по сторонам, стараясь жадно в себя все впитать, как можно больше запомнить, вглядеться в каждую жухлую травинку, осмотреть каждый камень и немножко поехать умом, случайно увидев какого-нибудь случайного дракона, что дышать стало бы тяжело-тяжело. Он и так был на всю свою лохматую голову пришибленный, а на севере так точно бы сошел с ума со своего дикого восторга.       На самом деле Бакуго совсем мимолетно, словно меж дел, преследовал цель немного юг обезопасить, ибо жил там достаточно долгое время и прекрасно знал, от чего тот народ страдает. Не то чтобы он сильно там обо всех волновался, просто были люди, которых бы он хотел защитить, потому что в любой другой ситуации он бы поступил точно так же.

***

      Король Катсуки думает какое-то время, прежде чем осмелиться подойти к Ликаши со своим предложением. Он тщательно взвешивает все «за» и «против», устало поправляет корону на голове, уставившись в карту и водя пальцем по нарисованной фигурке таинственного йови, проводит взглядом по холодным фьордам, образующимся между Северными холмами и Ротгером. Думает, что там что-то опасное, чего он раньше никогда не видел. А именно — демоны Ротгера. На самом деле, чтобы близко и чтобы живым, то никогда-никогда, а так хотелось попробовать того на свою силу; понять, есть ли у него шанс против такого соперника. Те, как на зло, ему никогда не попадались, даже когда он шел за ними ночью в лес специально. Тогда появилась нерадивая Булка-Флэр и все его планы порушила. Надо же было оказаться единственным огнедышащим драконом на все южные земли.       Если говорить о Булке, которая Флэр, то с ней Бакуго виделся все реже и реже. Разговаривать с ним она так и не хотела, сколько бы он не просил, умолял и психовал. Так же восхитительно молчала. Даже лезть к нему со своей неуместной лаской и заботой перестала, раз уж её раскрыли. Катсуки со всего этого чувствовал себя покинутым, отвергнутым и брошенным на улице подбитым слепым щенком, у которого только первые мгновения было все, а потом осталась лишь пустота и холод северных ветров. Бакуго обижался, никому не говорил и не показывал, но обижался, прикрывая это под налетом ржавой злости, которую три-не-три, а до истины не доберешься. Делал вид, что ему уже наплевать, что все прошло, что ни в ком он не нуждается, что ему хватает своего и только своего внутреннего огня, что короли, так или иначе, — одиноки и их это не заботит. Не должно заботить.       Катсуки был почти готов. Он уже хотел пойти к Ликаши, как черный ящер сам к нему приполз: неловко просунул голову в широкое дверное отверстие, куда влезала одна только голова и ничего более, — нашлась такая небольшая комната, пришедшаяся новоизбранному королю по душе. Грузно положив голову на каменный пол, Ликаши посмотрел на Бакуго, заползшего на кресло с ногами, укутавшегося во все тряпки и шкуры, которые ему дали, внимательно изучающего карту, пока им изведанного мира. Мальчишка выглядел задумчивым, конечно, он заметил присутствие дракона, но не спешил переключать внимание на него. Под его глазами красовались мешки, а взгляд был усталым, вкупе с этим спокойным и заинтересованным, как если бы он читал какую-нибудь книгу, полностью погружающую читателя в себя, открывая двери своей истории и ласково протягивая руку навстречу. Катсуки зажал между зубов какой-то сухарь и лениво его посасывал, все ещё всматриваясь в карту. — Я не думал, что мир такой большой, — неожиданно подал голос Бакуго. Сухарь выпал из его рта и шумно ударился о каменную поверхность, мальчишка потянулся за ним, перегнулся через ручку деревянного кресла и повис, пытаясь нашарить рукой пропажу. Вслед за сухарем полетела корона, когда он загнул голову слишком вниз, — её уже ничего не держало. Та звякнула и откатилась к пасти Ликаши, который все это время молчаливо наблюдал за человеком. — Ты устал, тебе нужно отдохнуть, — заметил зверь, высказав свое предположение по поводу рассеянности оного. — Я не устал, просто немного задумался. На самом деле, я хотел поговорить, Ликаши, — проговорил он, выбираясь из импровизированного убежища и босыми ногами ступая по холодному камню, направился за короной, поднял ту и вернул на голову, надев её немного криво и набок. — О чем ты хотел поговорить, мальчик? — спросил Ликаши, про себя замечая, что тот к нему раньше никогда с разговорами не обращался и — более того — не звал по имени.       Катсуки пересказал все то, что вчера предложил Шинсо, что можно заключить дипломатический мир и взамен на драконов получать продовольствие с юга и, более того, открыть туда дорогу. Ликаши слушал внимательно, хмурился, конечно, несколько раз пытался перебить, чтобы возразить, но слова юного короля звучали настолько правдоподобно и убедительно, что он решил дослушать не перебивая. — Я не думаю, что кто-то из моих согласится лететь на юг, — под конец вставил свое слово змей. — Ты все ещё привязан к югу, и я понимаю, но прекращай это, пока не поздно. — Ты не понимаешь, — чуть злобно сказал Катсуки, — какая, к черту, привязанность, когда я говорю совсем про другое. Что нам ещё остается? В Ротгере нет жратвы, а наши дохнут с голода. Тут нихрена нет. Все ваши Северные холмы — голая земля, на которой почти ничего не растет. Как долго они смогут жить на охоте? Как долго они продержатся, чтобы не начать убивать друг друга. Когда я ещё жил там, на юге, то слышал, что эти одичалые постоянно наведываются на ближние южные поселения и, как мусор какой-то, грабят и убивают. Ни разу не достойное поведение. Я не хочу править тупым скотом, я хочу большего и я этого добьюсь. Никто больше не станет так бродяжничать. Но. Если бы я мог накормить их, то все бы решилось. Где есть еда, чудовище ты лупоглазое? Это выгодно. Это поможет. У южан просто не останется выбора, потому что мы или открываем полный доступ к ним Ротгеру и забираем у них все, или же защищаем их от него же с помощью драконов и получаем взамен продовольствие. Выгодная сделка, как думаешь? Я не заставляю любить их. Мы ими пользуемся, а они пользуются нами. Равноценный обмен, слышал о таком? Никакой войны и все в плюсе. Так что подумай ещё раз, — Бакуго вернулся в свое кресло и уставился в карту. — Если они будут отправлять товар лошадьми, то это займет неделю-две, если на драконе, то всего-лишь сутки. Драконы могут меняться. Летать по сменам и возвращаться с товаром. Если думаешь о том, какая с этого выгода драконам, то вспомни хотя бы об южных оленях и баранах. Слюни ещё не текут? На юге всяко лучше охотиться, чем на севере, где одни мыши да вороны. — Звучит убедительно, мальчишка, но что если твой распрекрасный юг не согласится, что если все напрасно, об этом ты подумал? Что если твой юг начнет войну? — Что они против нас могут? У нас, представь себе и в зеркало можешь посмотреть, драконы, которые за один прилет могут столицу сжечь, сам знаешь, пробовал же, змеюка ты несчастная. У них и выбора-то нет. Они сильные, да, безусловно, но что их сила, если мы все сожжем: леса, города, людей, скот — что у них останется? — Бакуго, сам того не замечая, повышал голос на Короля Драконов, которому бы его хватило на один укус. Катсуки не боялся и не стеснялся в выражениях, потому что прекрасно понимал свое положение и власть.       В самом деле был ещё импульсивным подростком с большими амбициями, а напрочь отбитым чувством самосохранения. — Если оно все так, то я согласен, — спустя время ответил змей, — позови за Шинсо, оформите с ним договор, а с утра отправим посла на юг.

***

Там у третьего порога, за широкою ступенью, Верно шелковые камни, бьется надвое дорога, Слышишь? Правый путь ведет на пристань, Путь окружный — в горы, к югу, но на свете нет дороги, Чтобы нас вела друг к другу.*

      Изуку — мальчик на побегушках, мальчик, который должен быть всегда рядом после того случая в торговом квартале. Изуку — мальчик, который плачет ночами и тоскует по явлениям, довольно жизненным и слишком часто случающимся. Был всегда солнечным-солнечным, но понемногу, сам с себя, гаснет.       Изуку сидит в большой комнате, которая кажется маленькой из-за мужчины находящегося в ней. Мужчина тот, ещё немного Символ Мира, немного настоящий, живой, из плоти и крови, слушает внимательно, слушает вдумчиво и решает гостя с севера принять, обязательно выслушать.       По мере того, как Мидория вслушивается в их разговор, его глаза расширяются, а сердце колотится все сильнее и сильнее, потому что ещё нет, но уже почти нашел.       «Король Катсуки.»       Катсуки       Король       Изуку дышит шумно, не до конца понимает, но решает, что вот оно — то, чего ему так не хватало, вот тот, кто забрал его кислород и сбежал в холодные земли. Ему нужно с ним встретиться, словно от этого зависит его жизнь, но перед этим он должен выполнить обещание.       Мальчишка дожидается, когда они пойдут в тот самый зал суда, к тому ебливому совету, чтобы у совета того, волшебные кандалы, магический ошейник, ключ от дурацкой железяки забрать. Голоса доносятся приглушенные, серьезные, чуть грубые и обеспокоенные. Они обсуждают нечто очень важное, но Изуку не думает об этом. Он не может пойти за Королем Катсуки с пустыми руками. Ключ ему не нужен. Ключ — предлог.       Изуку крадется тихо, его отсутствия даже не замечают. Он знает, где ключ; тот там же, где и все остальные магические артефакты южных земель. В конце коридора есть дверь. Ключ от той двери у него есть. Стащил. Тоже.       Изуку — солнечный зайчик, или просто солнечный, совершающий повторяющийся, безграничный, мутный парадокс, — глубоко вдохнул, прикрыл глаза и на секунду представил, как оно будет, хотя представлять совершенно ничего не хотелось — пусть будет сюрпризом и неожиданностью, чем неоправданными ожиданиями.       Он передвигается тихо, легкие незаметные шажочки, ботинки мягко ступают по каменной кладке, тень мелькает между колонн, отражается от витражей и дурацкой божественной мозаики обещающей Великий потоп, который и людей и драконов всех уничтожит, спасет лишь одного единственного Ноя, да тварей по паре, в число которых огненные ящеры, могучие громадные звери, не входят — затонет волшебный ковчег. Здесь же, на фреске другой, затрагивается тема совсем иная, рассказывающая об Аиде и Персефоне, вкусившей семь зернышек запретного подземного плода. Изуку иногда думалось, что он сам та же Персефона, чего-то в мире ином съевшая, по своей же воле и оставшаяся там, в царстве Аида, о котором никогда не мечтала, но все вышло так случайно-случайно, а в итоге прижилось, влюбилось и понравилось.       Ключ — стальная заколдованная железка с маленьким кругляшом на конце и отходящими от него лучиками, — Мидории нравился. Выглядел таким же солнечным и обещал что-то хорошее привнести. На самом деле, Изуку боялся, чертовски боялся идти на север, потому что не знал, что он сможет сказать в свое оправдание, сможет ли вообще что-то сказать, дойдет ли, захотят ли его выслушать. Неопределенность пугала, оседая тяжелым липким комком в легких, давила на сердце, иногда лезла выше к горлу, стараясь выбраться и залепить собой намертво зубы, но застревала где-то в глотке и душила так, что Мидория не то чтобы не мог об этом говорить, — старался не думать, маленький мистер-импровизация. Не думать, чтобы не загоняться — отличный же у него был план.

***

За краем Вечности, беспечности, конечности пурги — Когда не с нами были сны, когда мы не смыкали глаз; Мы не проснемся, не вернемся — ни друг к другу, ни к другим С обратной стороны зеркального стекла… За краем ясных, и ненастных, и напрасных зимних дней, Когда без звука рвется синь, когда и ночь без сна бела, Мы не вернемся никогда друг к другу и к себе С обратной стороны зеркального стекла.**

      Изуку думал, что ему не хватает решимости; думал об этом, собирая необходимые вещи в мешковатый рюкзак, обдумывая, что скажет матери и скажет ли. Им было быстро решено оставить записку; куда направляется точно не скажет, но уверит, что волноваться не стоит и он просто к другу, очень далекому другу. Обязательно пообещает вернуться и скажет, что все будет в полном порядке, ведь он и раньше уходил куда дальше в лес, и сейчас все точно так же, только чуть дальше. Инко, ему, конечно же, не поверит, но и остановить уже не сможет.       В самом начале Мидория думал о том, чтобы позвать с собой Тодороки, а потом понял, что это дело только его личное, что тот Бакуго не переваривает и чихать он на него хотел, что не стоит никого в это впутывать и навлекать на него опасность, что даже со своей незначительной силой он что-то да сможет, сам доберется, а если нет, то так тому и быть — грустно, конечно, но что сделаешь, если все случилось именно так и никак иначе.       Изуку пытается понять, почему сейчас он хочет бросить все и сломя голову мчаться на Северные холмы. У него есть долг и обязанности, у него нет права куда-то исчезать, когда от него так многое может зависеть. Кто будет защищать юг, если появится ещё один Ному, что если кого-то снова убьют, но с другой стороны, что с этим мог сделать он? Мидория слышал о чем разговаривал Всемогущий с послом; слышал об угрозах и сам себя убедил в том, что на север он идет только для того, чтобы об этих делать переговорить с Бакуго и любыми способами убедить на юг не нападать, а все-таки попытаться ещё раз так и мирно, но, но.       Он не дожидается наступления темноты, решая, что чем раньше отправится, тем быстрее вернется, тем лучше будет найти место для ночлега в лесу. Он берет с собой с десяток светошумовых гранат-петард-бомбочек, которые изобрел сам же, ещё несколько лет назад, смотря на Катсуки. Взял, чтобы, если что, суметь отпугнуть лесную чернь, всякую ночную живность, огня и света боящуюся. После случая с Всемогущим лес считался особо опасным местом, опаснее, чем раньше, и на ночь назначался комендантский час, в который никто не имел права выходить из домов, тем более в лес. Оттого и шел раньше, чтобы не остановили.       Безграничный, мутный парадокс, заставляющий его действовать так, как делать он ни в коем случае не должен. Безграничный сам по себе и так же безгранично мутный, неясный, непонятный. Ведь, казалось бы, Катсуки ушел, чтобы больше никогда-никогда не быть рядом, а он все ищет ту дорогу, с детства ещё зачем-то ищет. Сейчас уже кажется, что такой дороги нет, но в таком случае остается только броситься в самую гущу, собственными ногами и руками проложить новую, свою, безусловно правильную и туда, куда надо, идущую. Порезать их же о ветви, спотыкаться о корни, застревать по колено в грязи и получать оплеухи ветвями каждый раз, стоит лишь ненадолго отвлечься и решить, что все нормально, сейчас не обязательно держать это «все» под контролем.