Это пройдет
10 апреля 2018 г., 23:30
Когда тяжело, трудно верить, что это пройдёт, Что жизнь, отнимая, потом многократно вернёт. И может мы скоро поймем, что нет ничего теплее зимы, Где верных взаимно любимых найдем себе мы.
Флер — Теплая осень
Мысли Бакуго льются непрерывным потоком, он уже сбился со счета того, сколько раз успел обвинить себя в смерти своей матери. Легкий жест Мидории чуть не сорвал голову у него самого, когда он слушал, то надеялся, что она, все же, умерла не так страшно. Хотя, в любом контексте это звучит очень и очень глупо, потому что смерть любая, правда, страшная. Он чувствовал себя потерянным, униженным, невероятно одиноким, не считая наличие отца, с которым он особо не считался; его считал слабаком тоже. А мать была для Катсуки всегда очень особенным человеком, который, несмотря на свой суровый нрав, умудрялся понимать его и любить с таким паскудным характером, который у него был. Катсуки не плакал; он старался не плакать. Да, ему было тяжело, но плакать он не будет, хоть эта новость и была для него сильным ударом. Его больше волновал тот факт, что черномордое зверье теперь не боится солнечного света, ещё немного и они будут в невыгодном положении. С одной стороны — Ротгер, с другой — Южные земли. Северные холмы были окружены сильными противниками, которые, если ничего не сделать, скоро наберутся достаточно сил и смелости, чтобы наведаться в земли драконов. Бакуго хотел бы подумать сейчас об этом, но его мысли все равно возвращались к матери. Слез не было, они все застряли в горле и невыносимо душили его, мешали нормально вдохнуть и заставляли сотрясаться в сухих рыданиях. Он сидел на улице под открытым небом. Звезды на севере и правда были ярче. Морозный воздух действовал успокаивающе, Катсуки было просто необходимо остынуть, чтобы не разнести здесь все к чертям собачьим. Хотя, к тем самым чертям, тех самых чертей разнести очень и очень хотелось. Не желая оставаться наедине с паскудными мыслями, Катсуки постарался вернуть их к Изуку, потому что с этим парнем делать было что-то нужно в любом случае. Если он наследник Всемогущего, то его можно было использовать в качестве пленного и, в случае угрозы с юга, угрожать его смертью. Юному королю такой план совсем не нравился, но если у них не останется другого выбора, то грубость южного мальчишки может сыграть им на руку. В любом случае сейчас Мидория был «в гостях», ему должны были выделить небольшую комнату и поставить охрану, чтобы не сбежал, правда Бакуго не верил, что какая-то стража его остановит, поэтому приказал Эйсу присмотреть за ним. Олений дух сможет отвлечь мальчишку так, что у того и не будет мыслей о побеге. По правде говоря, Катсуки был уверен, что сейчас он точно никуда не сбежит, даже если драконами гнать — не сбежит — непроходимый же был тупица. Он все ещё не до конца понимал, зачем тому было переться на север. Было бы желание, мог бы ключ передать тому послу и записку с новостями о матери, а преодолевать такое расстояние, чтобы сказать Катсуки об этом лично, казалось как минимум нелогичным, а как максимум — чертовски глупым, всегда же, глупое и смешное фарфоровое сердце, мог найти пути и лазейки, чтобы провернуть свои придурочные планы. Это хоть и отвлекало, но вовсе не успокаивало. От мыслей о Мидории проблем у него только прибавлялось, значительно прибавлялось. Можно было даже сказать, что эта ходячая катастрофа их и принесла. Катсуки разозлился, ощетинился подстреленной собакой, прошипел сквозь зубы пару матерных проклятий, закрыл ладонями лицо, а затем, неясно зачем, возможно, для душевного успокоения, не убирая рук, просто взял и… взорвал… Было больно, было гадко, что его коже от этого огня все равно ничего не будет, что ударная волна не настолько сильная, чтобы содрать с него кожу. Дым от взрыва забился в легкие, заставляя кашлять. Катсуки уже пожалел о том, что сделал эту невероятную глупость, потому что самобичеванием совсем ничего хорошего добиться нельзя, а всю взрывную энергию правильнее будет направить в нужное русло, чтобы было приятно и полезно, но Катсуки просто хотелось выть в голос; он уже ни в чем не был уверен, что разве его плечи смогут все это удержать и вынести, разве он на это способен, ведь, быть может, что это только скорлупка у него твердая, а внутри дремлет желейная уязвимая масса, которая только и может, что наращивать из ила и грязи каменный налет, становясь грубее, острее и шероховатее. Катсуки может и чувствовал, что за ним наблюдают — оно было неудивительно, — но не придавал этому большого значения, хоть и всегда был против того, чтобы кто-то видел его таким слабым и ненормальным. Он не лил слез, потому что в таком горящем теле просто не может уже быть лишней воды. Бакуго почти что подкожно чувствовал, как к чертям собачьим сгорает. Он слышал тяжелые грузные драконьи шаги сзади, чувствовал, как камень вибрирует под ними. Бакуго, наверное, возражает, чтобы его дергали прямо сейчас по каким-то особо важным делам, который все ещё важнее его, но без него не могут быть. Сначала он думал, что это кто-то из подопечных Ликаши, но это оказалась просто Булка, которая с ним последний месяц особо не контактировала, стоило Катсуки узнать, что она все-таки не дура и вполне себе способна на речь. Он все пытался понять логику, по которой она с ним так поступала тогда и сейчас, но, как ни старался, ничего дельного в голову не приходило. — Что-то нужно, Флэр? — за это время Бакуго кое-как научился воспринимать её по реальному имени, а не его придурочной кличке. Ответом было молчание, хотя Катсуки ничего другого и не ждал, поэтому продолжил разговаривать «сам с собой», в надежде хоть на какую-то реакцию вроде мычания или чего-то в этом духе. — Совсем ничего? Тогда ты пришла сюда не из-за того, что меня зовет Ликаши? Этому придурку пора научиться посылать за мной кого-нибудь поменьше и побыстрее, чтобы стены не тряслись каждый раз, когда один из вас приходит ко мне в комнату, и знаешь, это довольно неудобно, замок же старый, и мне иногда всякая пыль на голову падает… Дракон промычал что-то невнятное, и Бакуго уже хотел взбеситься, потому что та ничего не говорит, но почему-то передумал, остановился, склонил голову набок, вымучил улыбку, чего раньше никогда не делал, немного оскалил передние зубы и вроде бы игриво посмотрел на Флэр. — Теперь получается, что ты моя единственная мать, — хотелось пошутить или посмеяться, но не выходило, хоть и битая в голове глупая мысль на эту тему проскакивала; она гласила, что страх можно прогнать смехом, что шуты вовсе не глупцы, если сохраняют позитивный настрой и несут в мир шутку, даже когда их мир полыхает в агонии, когда все вокруг рушится и гибнет. Катсуки бы, наверное, хотел уметь так же. Хотел быть немного придурком, чтобы улыбнуться этой ситуации, вякнуть какую-нибудь ерунду в духе: «Теперь-то она узнает, что по ту сторону, и поймет, что никакого Тартара, каким пугала, нет!» или «Ну вот, наконец та свобода от каждодневной работы, от которой она так уставала!». Только для него смерть вовсе не была избавлением, для матери его, скорее, тоже. Просто…просто нужно было что-то придумать, чтобы не сходить с ума самому, не сводить с ума своей хандрой других. Хотелось напиться, но ведь тогда у него сорвет последние, что говорилось, тормоза, и тогда уже один баснословный Бог сможет узнать, что произойдет, если он, конечно, существует. Мог бы существовать на самом деле, ведь кто, если не он, создал драконов и позволил духам жить в лесах? Духи ведь не были чем-то божественным, хотя очень и очень смахивали. Духи духами и оставались, не умели создавать что-то новое, постоянное, а вот новый-мир-мираж — вполне себе. — Не хочешь со мной разговаривать, ну и ладно, когда-нибудь, дура такая, заговоришь, хотя, признаться честно, я не уверен, что буду пищать от восторга, если из твоей пасти вырвется что-то вроде понятных нам обоим слов, — выплюнул Катсуки и снова отвернулся, потому что шутить не получалось, и быть шутом не получалось, — язвить получалось всегда. — Не хочешь — не надо, только не вздыхай так страдальчески, будто… Булка…? Ладно, ладно, я не буду спрашивать, почему ты со мной не разговариваешь, хотя сейчас, сволочь ебучая, спрошу… Юный Король должен быть учтив со своими подданными, если не хочет прослыть тираном, но Король был юн и глуп, чтобы это все с самого начала понимать. — Позвольте, Ваше Глупейшество, — голос был незнакомым и знакомым одновременно, словно никогда не слышал в реальности, но возможно слышал во сне. Катсуки сморгнул, потряс головой, уронив с светлой гривы печально звякнувшую корону, — на кой-хрен нужна, если постоянно падает — и уставился на дракона, вопреки своим словам, был готов, если не пищать, то хотя бы удивленно открывать недавно скалящуюся пасть. Его Глупейшество отказывалось воспринимать реальность как данность, и было весьма польщено, словно Булка, которая Флэр, которая его славная громадная крылатая собачка, захотела заговорить с ним сама, и это он сейчас ни разу не доводил её до этого своими детскими капризами. — Мое «что»? — пробормотал он, — совсем сдурела, какое «Глупейшество»?! — Твое Глупейшество, самое натуральное, от носа до кончика хвоста, тебе говорю, маленькая пакость… Бакуго все ещё пытался понять, как это она так двигает губами почти незаметно, и почему при этом оттуда выходят связные звуки. Он знал, что его дракон умеет разговаривать, был готов все время, даже ждал, пока она с ним заговорит, но когда это случилось, то внезапно оказался совершенно неготовым к таким новшествам, что привносила ему судьба. Кажется, это малость его отвлекло, кажется, переключило мысли немного в другое русло, и, кажется, совсем немного развеяло тоску.***
Изуку хотелось походить. Он уже устал сидеть на одном месте, но его небольшая комната, которую ему выделили, больше напоминала темницу: была полупустой, в ней не было мягких кроватей, заместо того — огромный булыжник с настилом из сена; небольшой столик с сваленным на него разным рукописным хламом, которым Изуку, в другой ситуации, сильно заинтересовался бы, но не сегодня. Не время, не место, и он вообще-то о Катсуки волнуется, чтобы думать сейчас о каких-то бумажках, скорее всего в себе особо много полезного не содержащих. На этом его небогатые владения заканчивались. Помимо этого, была ещё одна вещь, которая превращала, как сказал Олень, — «комнату», в самую настоящую темницу. Ключ. Который повернули в двери. Стоило ему зайти внутрь. Мидория смекнул, что к чему, понял, принял и в общем-то смирился, потому что, ну правда, где ему ещё быть, если не здесь? Мальчишка беспокоился за Бакуго, причем очень сильно, потому что, после услышанного, тот не сказал вообще ничего; он ждал, что тот начнет беситься, сходить с ума, злиться, крушить все вокруг, бить его, но заместо этого Катсуки стал пугающе спокойным, пугающе ни-ка-ким, просто пугающим, Изуку раньше такого не чувствовал. Эта холодная ярость, ледяная злоба ледяного сердца. Это совсем не тот парень, с которым он раньше был знаком, не тот жестокий эгоистичный мальчишка, который пытался придушить его при отказе. Катсуки изменился, и Изуку заметил это. С первого взгляда было непонятно, ведь он все ещё игрался и злился на него, но после, бывший Бакуго так бы не поступал, а этот будто повзрослел на несколько лет за такой короткий промежуток времени. Не с таким Катсуки он был знаком, должно быть, перед ним теперь взаправду король. Мидория подошел к двери, прислушался к звукам снаружи и, не заслышав абсолютно ничего, кроме свистящего гуляющего по коридорам ветра, легонько в ту постучал, неясно на что надеясь, но думая, что если сделает это, то ему обязательно кто-нибудь ответит. Что не показалось неожиданным — ответили. Появился тот, кого мальчишка с юга вполне был готов увидеть. Мистер Олень в этот раз выглядел как и тогда в лесу; он держал меж зубов трубку, но дымить не дымил. Изуку ненадолго задумался, зачем вообще этот олень существует, и почему именно олень, а не тот же волк или дракон? Пока мальчишка без дыма витал в выдуманных облаках, дух достал из мешочка горсть барбарисового табака, уже успел стряхнуть его в трубку, как вдруг замер, уставился на пленника-гостя и изумленно спросил: — О чем это ты таком думаешь, мой хороший, у тебя душа светится, ты знал об этом? Наверное, не знал, раньше не светилась, а сейчас такой желтый огонек, теплый и греет, приятный и легкий, отчего ты так светишься, мальчик мой? — Свечусь? — переспросил Изуку. — То есть как так свечусь? Душа светится? Вы её видите что ли? — голос его стал значительно громче, а в глазах загорелся интерес. — На самом деле душа у тебя не светится, но очень теплая, я думаю, и теплом ты этим своим со всеми с кем можешь делишься, а сам в итоге дрожишь и мерзнешь, так есть в этом какой-то смысл, рыбка моя? В душе огонь, а в глазах печаль, ты правда так за короля нашего волнуешься? У него тот ещё скверный характер, сам бы я его никогда не выбрал… назвался королем Северных холмов, а сам то и делает, что грезит о старом юге, ну что за человек непонятный? Если уж решил оставить, то оставлял бы навсегда, а не откладывал далеко в память, доставая, сдувая пыль и перечитывая былые истории. Все прошло же, все прошло… Мидория не до конца улавливал, о чем говорил Эйс, как он вспомнил его по имени. Казалось, что тому просто нужно было с кем-то обсудить эти новости, а слушателей у него совсем никаких не имелось, да то и неудивительно, ведь Олень имел моду разговаривать только о том, что ему покажется занятным, что волнует его самого. — Я всегда оленем был ведь, — вдруг заговорил Эйс. — Сейчас, правда, могу любую форму принимать, но оленем был с рождения; жил своей оленьей жизнью, и был день, когда я думал, что умру навсегда и ничего от меня не останется, а оно смотри как получилось — взял и остался, понимать больше и разговаривать по-вашему научился, а раньше не умел, только траву жевал да бегал, а сейчас могу пить чай и брагу, если захочу; все, правда быстро проходит сквозь меня, еле успеваю почувствовать вкус, а вот трубка…трубка, как я, тоже дымная и воздушная; трубкой можно дышать долго и вкус чувствовать… — Любую форму?.. — Да, совершенно любую, осязаемую даже, только ненадолго, как ты мог понять, — ответил Олень. — Ты можешь стать… собакой?.. Спросил Изуку нерешительно, неизвестно зачем и спросил вовсе; никакая собака ему сейчас интересна не была, просто мимолетное желание и воспоминание о том, что придурок с короной на голове, собак этих тепло и нежно любит, даже больше, чем драконов, должно быть, поэтому с Булкой, как с собакой, и обращался, потому что ну иначе с ней никак, сама дура себя как собака вела вот и… — Могу, конечно, а зачем тебе, мальчик? Мидория замялся, занервничал, никакая собака ему не была нужна, просто из интереса, правда ли может, хотя этот псих может все и наверняка, в этом он не сомневался. Изуку потоптался на месте, посмотрел в пол, но сказать ничего не смог. — Кстати, тебя ведь могут казнить, ты знаешь это? — Казнить?.. Олень сразу же переключился на другую тему, заставив Изуку замереть на месте, почти перестать дышать. Он был готов к такому, но не думал, что это приведут в исполнение, причин не верить Эйсу у него было много, но мысли о том, что придурок этот, шутник ещё тот, у него как-то улетучились, а заместо них пришла паника, которая и не думала никуда уходить. Он посмотрел на Оленя, тот уже не пытался зажечь свою трубку и внимательно смотрел на него, изображая серьезность во взгляде карих глаз. На лбу у него нарисовался глаз третий, устало и глупо сморгнувший на дернувшегося Изуку. Внезапно до мальчишки все дошло: он оскалил зубки — славный маленький пес, зубки острые, а ротик то крохотный, — почти что ощетинился и поднял «шерсть» в холке, а ведь должен был быть простым кроликом — оказался собакой. — Да пошел ты! — крикнув это, Изуку не без обиды замахнулся и ударил, правда, попасть не получилось, мерзавец куда-то исчез, а рука ударила костяшками по двери, сцарапав с тех кожу от слишком резкого прикосновения. Он зашипел от щиплющей боли, высматривая поблизости духа, как что-то легкое и мягкое скользнуло по ногам, пустив мурашки по коже. Изуку посмотрел вниз и увидел перед собой черного двухвостого пса. Размером он был с обычного волка, достаточно большой, чтобы на спину и поехать. Его уши свисали на вытянутую хитрую морду. Тело пса было покрыто жесткой кудрявой шерстью. Пес помотал устало головой, прислушался, звонко гавкнул и растворился. В этот момент Мидория заслышал шаги в коридоре, он остановился на месте, решив, что с Эйсом потом обязательно разберется, если тот решит чего ещё учудить. Дверь открылась. — Каччан, ты…? Хотелось спросить как он, но идея вмиг показалась настолько дурацкой, потому что ответ был очевиден. Однозначно — хреново. Правда, у Бакуго не было кислой мины или проблеска ярости на лице. Просто обычное выражение: немного нахмуренные брови, тяжелый взгляд. — Собирай вещи, ты… — Но у меня нет вещей, — осторожно возразил Мидория. — Тогда просто пошли, по пути все объясню. Бакуго повернулся и пошел прочь. Он был один, но Изуку чувствовал ещё чье-то присутствие. Неудивительно, глупый мальчик, кто ж тебя с ним оставит наедине, враг с юга? — Пока ты будешь жить в моей комнате… — эхо шагов отражалось от стен, почти звенело, заглушало голоса. — Пока не решим, что с тобой делать; сам же понимаешь, что делать с тобой что-то нужно, а отпускать тебя обратно или сдирать шкуру… В общем, дело такое, если тебя угробят до того, как будет понятно, насколько ты полезен нам, то получится не очень, а ты сейчас — мой трофей, поэтому висеть твоей башке на моей стене, да шляпы на тебя складывать, — Катсуки ускорил шаг. — Не смотри на меня так! Я спиной чувствую, как ты на меня смотришь, придурок Деку! Чего уставился?! Изуку и правда смотрел на него удивленно и изумленно, соображая, что тот сейчас что-то делает, и делает он это «что-то» ему во благо. Назвал своим трофеем, сказал, что будет жить у него, чтобы его до вынесения «приговора» не прибили случайно или специально. Катсуки ведь правда делал что-то для него? Даже если и из личной выгоды, но для него же? — Я король, но не смей смеяться, меня тут ещё не все слушаются, а от тебя воняет южными землями, поэтому кто-нибудь может решить тобой перекусить, подумав, что ты случайно забредшая сюда южная шавка, поэтому просто слушайся меня и лишнего не болтай, пока не спросят, если жить хочешь, потому что если будет решено тебя грохнуть, то это сделаю я, и это тебе не понравится, понял, Деку? — рявкнул Катсуки, заставляя Изуку вздрогнуть и напрячься. Изуку не дурачок же, он с этим новоизбранным северным королем был знаком сколько себя помнит и вполне мог отличить беспокойство в голосе того, и сейчас, именно, что о нем… Беспокоились. Мидория не знал, должно ли это льстить ему, или беспокойство со стороны Бакуго — крайне тревожный звоночек об опасности, но ведь Катсуки защитит его? Он ведь сделает это если обещает, если называет своей вещью, своим трофеем, собачкой, подстилкой, кем угодно, быть может даже другом, но хочет же защитить? — Хорошо, Каччан, я понял тебя, — улыбнулся Изуку, сказал это легко и непринужденно, словно они сейчас разговаривали не о жизни и смерти, а о ужине.***
Лиха не ведала, глаз от беды не прятала. Быть тебе, девица, нашей — сама виноватая! Над поляною хмарь — там змеиный ждет царь, За него ты просватана.
Мельница — Невеста Полоза
Изуку понимал, что Катсуки теперь король и комната у него королевская, но не думал, что она настолько огромная, воистину драконьи размеры. По большей части все занимали карты и книги, какие-то вазы, были даже золотые монеты на полу — ну точно драконье логово. Выделался полыхающий жаром камин, стоящий прямо перед большой кроватью, усыпанной шкурами. В этой комнате было намного теплее, чем во всем замке. Мидории здесь нравилось, он очень радовался, что не остался в той темнице, пусть тоже с бумагами, но с совсем безобразной кро… — Каччан, — позвал мальчишка, привлекая внимание того, — где я буду спать? — На кровати, — Бакуго смерил его непонимающим взглядом, посмотрел как на придурка, которому приходится объяснять банальные вещи. Изуку сглотнул и нерешительно спросил: — А ты? Казалось бы простой и наивный вопрос, но Мидория вдруг ощутил за него такую неловкость. — На кровати! — прокричал Катсуки. — Но тут одна… — попытался возразить мальчишка, как тут же получил в живот увесистой книгой, что острым углом больно впилась в кожу. — И что с того?! — Мы будем спать на одной кровати? В ответ в Изуку прилетает ещё одна книга, но он уворачивается, и та падает прямиком на кровать. Катсуки тут же срывается, берет стопку тех, что поувесистее и бросает туда же, деля кровать на две неровных части, — дерни одеяло, на кого-то да обвалятся. Он тащит книг ещё, просто перетаскивает с места на место, взваливая на кровать, создавая видимую преграду, стену, делящую все пространство на две территории. — И что?! — в этот раз Катсуки рявкнул сильнее, Изуку даже испугался. — Я же говорил тебе лишний раз не болтать… не задавай их вообще!.. свои вопросы в жопу себе засунь, понял? Заткнись просто и делай, что говорят, я вообще не хотел, чтобы ты сюда приходил… если так хочется — спи на коврике, как собака, я тебе даже ошейник найду! Зачем ты вообще задаешь такие вопросы, с первого раза не понял что ли?.. что они для тебя значат вообще, кровать огромная, дракон поместится, не то что твоя мелкая тушка! Мидория вообще не рисковал больше открывать рот. Бакуго, ему казалось, перенервничал. И это было даже не из-за кровати или чего-то такого, просто он уже достиг своей точки, когда простые крики переходят в истерику, которая копилась внутри довольно долгое время. Находиться с ним в одной комнате опасно, спать с ним в одной кровати опасно вдвойне, но Изуку подумалось, что может чужое присутствие хоть немного поможет ему чувствовать себя не таким потерянным и покинутым. Слышался треск древесины в камине. Комната была наполнена приятным полумраком. Катсуки лежал спиной к Изуку, между ними был где-то метр, усыпанный книгами, широкий, но не высокий, разглядеть друг друга при желании можно было. Мидория знал, что тот не спит, и почему-то сейчас чувствовал необходимость что-то рассказать, ему вообще думалось, что его болтовня может отвлечь Бакуго от прискорбных мыслей, которые сейчас наверняка были с ним. — Каччан, — шепотом позвал он. Кастуки что-то промычал и повел плечом, кричать не стал, и Изуку решил, что ему можно продолжать: — А ты знаешь, что твой Эйс может превращаться в собаку? Такую большую, черную, с двумя хвостами…? — вполголоса продолжил он, говорил тихо, но слышно было хорошо. — Как думаешь, он и собакой может свою барбарисовую трубку сосать? Он столько на меня дымил в лесу, пахнет приятно, но дышать этим долго тяжело, а этот дурак все в лицо дым выпускает, ну не идиот ли?.. Думаешь, он мог бы превратиться в дракона или в человека? Мне кажется, что мог бы, он у тебя вообще занятный дух, никогда таких раньше не встречал… вообще никаких духов не встречал, читал только, а этот такой необычный, не думал, что такие бывают… ты его сам никогда не просил в кого-нибудь превратиться? Мне кажется, что тебя бы он сразу послушался, а надо мной решил ещё поглумиться, скотина такая… Катсуки?
