Don't let me be misunderstood

Изучение языка подразумевает под собой не только запоминание лексики и сложных грамматических правил, но и погружение в жизнь и уклад страны, в которой на этом языке говорят. Когда Тэн узнал, что ДонХёк не может назвать и трёх основных достопримечательностей Таиланда, он взял блокнот, ручку и составил подробнейший список мест, которые им нужно было посетить. В этот список вошло двадцать буддийских храмов в разных частях страны, штук десять дворцов, семь зоопарков, много пляжей, городов — всего около 100 различных мест и заведений. Когда ДонХёк увидел этот список, он потерял дар речи. ТэЁн сказал, что эти рейды будут совершаться без него, а Джонни по-дружески предложил сократить перечень хотя бы до пятидесяти мест, потому что посетить всё до конца лета они не успеют, даже если будут каждый день вычёркивать по два пункта. Тэн очень долго сопротивлялся, говорил что-то об огромном пласте культуры, но после долгих уговоров согласился оставить только места «mustsee». («Остальное посетим в следующий раз», — утешил расстроенного папу Марк.) Какое-то время Марк ездил в центр Бангкока встречаться с Тэном и ДонХёком после курсов тайского, и они занимались тем, что посещали самые известные буддийские храмы. ДонХёк был не в восторге от этой идеи, его лицо выражало огромный спектр эмоций от непонимания до скептицизма, но он стоически молчал, шутил и иногда даже садился на колени перед ликом великого учителя, как это делали Тэн и Марк. Он никогда не молился, только смотрел во все глаза на позолоченные статуи, поджимал губы и барабанил пальцами по полу. — Мы совершаем паломничество? — однажды в шутку спросил ДонХёк у Тэна (на неплохом тайском, надо сказать), пока они пережидали ливень под крышей автобусной остановки во время своего путешествия от одного храма к другому. — Это называется «пеший туризм», — с умным видом ответил Тэн, — но если ты захочешь совершить паломничество — только скажи. Мы ради такого даже в Индию съездим. Он похлопал ладонью по спине ДонХёка и улыбнулся, глядя на то, как дождь редеет, а на улицы проливается солнечный свет. — Я не против Индии, — сказал Марк, выставляя ладонь за границы завесы, чтобы понять, сколько времени им ещё ждать нормальной погоды. — Я тоже, — тихо сказал ДонХёк и первым вышел под очистившееся от облаков небо. Процесс пошёл быстрее, когда к Джонни приехали друзья из Америки. — Это мой прекрасный муж — глава нашего дома, — радостно представлял Джонни своих домашних, — это мой старший сын — наше гетеросексуальное разочарование. ТэЁн закатил глаза в ответ на представление, демонстративно развернулся и отправился на второй этаж, оставляя младших в центре внимания. — Это мой младший сын — будущая звезда шоу трансвеститов, — Марк неловко улыбнулся и помахал рукой гостям в знак приветствия. Джонни в последнюю очередь указал на ДонХёка, попивающего коктейль из маракуйи на диване, и предостерег: — А это наша собака. Будьте осторожны с ним, он кусается. В тот же вечер ДонХёк «случайно» пролил на джинсы Джонни кипяток, пока разливал его по чашкам, и на всеобщие укорительные взгляды ответил просто и лаконично: — Гав! Друзья Джонни были в командировке. («Какая командировка в Таиланде?» — возмутился ТэЁн, когда по возвращению с очередной тусовки его заставили готовить.) У них была всего неделя на всё про всё, и Тэн активизировался, стремясь показать гостям чуть больше, чем всю страну. Каждый день после работы он сопровождал знакомых мужа в их поездках туда-сюда по Бангкоку и его пригородам, весело улыбался, травил шутки и был абсолютно очаровательным представителем своей нации. И ладно, если бы он проводил экскурсии в одиночку, — так ведь он же всю семью припахал! — Ты такой предприимчивый, дорогой, — наблюдая за шоу «Шокирующая Азия»*, говорил Джонни, приобнимая мужа за плечи; его губы улыбались, но глаза выражали абсолютную боль и отчаяние. — Не льсти мне, — кокетливо отвечал Тэн, светящийся счастьем и удовлетворением, — я ещё недостаточно хорош. «Ты совсем не хорош», — хмуро думали дети Читтапона и, вероятно, гости страны, потому что происходящее на сцене полностью соответствовало названию шоу. (Стоит ли говорить, что в ту ночь Марк не мог заснуть и просто пустым взглядом пялился в потолок?) Завершением недели в Таиланде должна была стать поездка на горячие источники, но Будда милостив, и в те выходные пошёл такой ливень, что из дома выходить было банально опасно. Тэн очень сильно расстроился: его движения во время субботнего урока пилатеса были вялыми, и даже его клиенты, увидев понурое состояние своего тренера, обеспокоились тем, почему он был так грустен и несчастен. Но хандра Читтапона длилась недолго: следующие выходные впервые за долгое время обещали быть жаркими и солнечными — идеальная погода для поездки за город. — Можно я возьму с собой Лалису? — как-то за ужином спросил ТэЁн, пока Тэн рассуждал, на какой день ему было лучше перенести выходные тренировки. — Кто такая Лалиса? — как бы невзначай спросил Джонни; его драгоценный муж за его спиной вертел попой у кухонных шкафчиков, обзванивая своих клиентов и несчастным голосом оповещая их о том, что в конце недели уроков не будет. — Это моя девушка, — пояснил ТэЁн, шумно засасывая острую лапшу. — А как же та, которую ты приводил месяц назад?.. — Помприя? Мы расстались. Она слишком ревнивая. Марк еле сдержал улыбку: отношения брата были той ещё дорамой со времён младшей школы, когда симпатичный азиатский мальчик разбивал сердца американских девочек направо и налево. Марк до сих пор помнил, как неловко улыбался Тэн на детских праздниках, потому что все мамашки в помещении укоризненно смотрели в его сторону и шептались между собой: похоже, ТэЁн был особенно жесток в своих отказах. — Даже так, — присвистнул ДонХёк, до этого молча наблюдавший, — а я думал, дети геев — такие же геи, как и их родители. — Мы тоже так думали, — признался Джонни, чавкая. — ТэЁн — наше разочарование. Вся надежда только на Марка. — Папа! — Марк подавился лапшой: не то чтобы шутки про ориентацию были в новинку для него, но когда рядом с ним сидел ДонХёк, они почему-то были особенно смущающими. Как только жёсткая ладонь друга ударила Марка по спине, его кашель сменился криком: — Офигел?! Хочешь всю дурь из меня выбить? — Девочки, не ссорьтесь, — шикнул на разоравшихся детей Тэн и продефилировал мимо них в гостиную, где ничто не могло помешать ему слушать очередную душераздирающую историю одной из его клиенток. — Это шутка, ТэЁн-и, — Джонни успокаивающе похлопал надувшегося сына по плечу. — Ты не наше разочарование, мы любим тебя и таким. — Спасибо, — хмуро ответил ТэЁн саркастичным тоном. — Так можно? Без Лалисы я не поеду. — Да можно, можно. Сколько вы с ней уже встречаетесь? — Две недели. — Вау, это внушительный срок! — Для такого бабника, как ТэЁн-и. — мило протянул ДонХёк и сладко улыбнулся, поймав угрожающий взгляд старшего брата. Марк хихикнул и дал пять своему другу. Шутки про бабника ТэЁна были всегда актуальны. Но, подождите... — А как же ДжэХён? — вдруг спросил Марк, поразившись тому, насколько давно он не слышал этого имени в доме. — Он не поедет? — Нет. — Что? Почему? — Они больше не общаются, — ответил за сына Джонни. — Не «они» — это он меня избегает, — раздражённо перебил отца ТэЁн и отвернулся к стене. — Ещё бы, — фыркнул Тэн, выплывший буквально из неоткуда, — ДжэХён признался ему в любви, но наш гетеросексуальный сын не смог ответить ему взаимностью. Вот и все пироги. — Я не могу понять, почему вы обвиняете меня? — взорвался ТэЁн, которого, похоже, причитания родителей уже вконец достали. — Это что, ваша гейская солидарность? О, ужас, мне не нравятся парни! — ТэЁн театрально вскинул руками. — Какой кошмар! ДжэХён навсегда останется моим другом, но не любовником. Слышите? Не! Лю-бо-вни-ком! — Ого, какие страсти! — громко воскликнул ДонХёк, которого, похоже, вся эта ситуация только забавляла. — Грустно, когда твои родители-геи не могут принять твою ориентацию. Марк, к сожалению, оценить шутку друга не смог. У него в голове не могло уложиться, как это: ДжэХён и ТэЁн, оба корейцы, дружили с тех пор, как Ли переехал в Таиланд, а теперь... всё? Просто потому, что один из них влюбился в другого? Это была чепуха какая-то. — Мы не заставляем тебя любить его! — вскинул руки Тэн, садясь за стол к остальной семье. — Но мы считаем, что ты не можешь просто взять и кинуть его после трёх лет дружбы. Я знаю по себе, насколько может быть болезненным первый отказ. Когда я профессионально занимался тайским боксом, у нас в студии так же занимались легкоатлеты. И среди них был такой парень, Никхкун, — просто олимпийский бог, серьёзно. Лицо красивое, тело рельефное, мышцы прослеживаются сквозь облегающую одежду, в общем... — Подожди, — неожиданно прервал Джонни душещипательную историю, — ты же сказал мне, что до меня у тебя никого не было. — Сейчас это неважно, — попытался отмахнуться Тэн, продолжая обращаться к старшему сыну, — так вот, после того, как я признался ему в любви... — Нет-нет, ЭТО как раз-таки важно! — Джонни облокотился на столешницу, закрывая мужу обзор на ТэЁна и привлекая всё его внимание к своей персоне. — Ты сказал мне, что я был твоей первой гомосексуальной любовью. — Правда? — искренне удивился Тэн, хотя в его глазах мутной пеленою засквозило узнавание. Он медленно встал из-за стола. — А я не помню такого... — А я помню, так что потрудись объясниться. — Джонни встал, упёр руки в бока, как рассерженный петух, и пошёл за медленно ускользающим из кухни мужем. — ЧиттапонЛич... Личи... ТЭН! — О, Будда! — обречённо выдохнул ТэЁн, наблюдая за тем, как два взрослых сорокалетних мужика гоняются друг за другом по дому, чтобы выяснить правдивость слов, сказанных двадцать лет назад. — Дурдом какой-то. Марк и ДонХёк, вяло ковыряющие свои макароны, не могли не согласиться. Этим же вечером Тэн, всё ещё шокированный тем, что его уличили во лжи, философски изрёк перед играющими в консоль младшими детьми: — Чего только не скажешь, чтобы затащить парня в постель. Марк считал, что это было лишним. Последнее, о чём он хотел знать — подробности личной жизни его родителей.

***

Эта поездка на горячие источники была самой странной в жизни Марка. Странности начались с того, что в день отъезда, когда машина уже была под завязку забита вещами и каждое место было чётко распланировано, ТэЁн привёл к их дому не только Лалису. — Я, конечно, рад, что вы помирились, — тихо сказал Тэн, взяв старшего сына под локоть, — но что здесь забыл ДжэХён? Марк и ДонХёк синхронно повернули свои головы на старшего брата: их интересовал тот же вопрос. — Что значит «что»? — возмутился ТэЁн, вырывая свою руку из захвата папы. — Ты сам говорил, что ДжэХён тебе, как четвёртый сын, а папа вообще сказал, что он должен поехать с нами! — Я пошутил! — вскинул руками проходящий мимо Джонни. Выражение лица ТэЁна было непередаваемо. Всю субботу семья провела, нежась в горячих водах. Даже огромное количество тайцев, решивших оторваться в единственный солнечный уик-энд, не мешало им наслаждаться жизнью, пока напряжённые мышцы расслаблялись под гнётом температуры, а бокал с холодным коктейлем оставался полон. Солнце приятно припекало, и Марк с ДонХёком с удовольствием подставляли под его ласковые лучи свои намазанные противозагарным кремом лица, пока милые тайки разносили подносы с прохладительными напитками. Локти парней, лежащие на выложенных камнем бортиках, касались друг друга, их глаза и рты (что редкость) были закрыты, а влажная чёлка мешалась и липла ко лбу. Гул толпы и плеск воды убаюкивали их, и они, как старики, греющие свои хрупкие косточки, замерли в одной позе и долгое время не двигались. Родители скрылись с горизонта сразу, как только приехали на базу отдыха. Они взяли себе номер на двоих, заказали отдельный столик в местном ресторане и, отсалютовав на прощание, оставили Марка и ДонХёка в одиночку разбираться с этим цирком под названием «любовный треугольник». С их уютного места было прекрасно видно, как одна потрясающе красивая девушка и один «ничего такой» гей облепили их старшего брата с двух сторон и не выпускали из своих объятий. Когда Лалиса и ТэЁн пытались скрыться, чтобы побыть наедине, ДжэХён незамедлительно догонял их, кладя свою руку другу на плечо; когда ДжэХён и ТэЁн громко смеялись над очередным локальным мемом, Лалиса беспардонно влезала в разговор и требовала объяснить ей, в чём прикол. По выражению лица ТэЁна было видно, что он тысячу раз пожалел о своём решении притащить их обоих на семейный отдых; несколько раз он даже пытался сбежать от них, но они тут же хватали его за локти и резво возвращали на своё место. Иногда ТэЁн посылал сигналы SOS своим младшим братьям, но те тут же закрывали глаза и делали вид, что кроме ультрафиолета, впитываемого их кожей, их ничего больше не интересует. Им абсолютно не было жалко ТэЁна — в конце концов, он сам поставил себя в такое компрометирующее положение. — Зачем ты вообще позвал ДжэХёна? — спросил ДонХёк после череды жалоб, обрушенной на него старшим в туалете, куда ТэЁна отпустили только после трёх торжественных заверений из серии: «Да, я абсолютно уверен в том, что мне нужно именно в туалет, и что я из него вернусь». — Это всё родители с их давящими на жалость речами, — фыркнул ТэЁн, включая кран с холодной водой. — Мол, любовь дружбе не помеха, окажи ему поддержку, бла-бла-бла... Быть геем трудно, подставь ему своё плечо... — Ну хоть не зад, — хохотнул ДонХёк, на что Марк, стоящий рядом, закатил глаза. ТэЁн же, не обращая внимания на чужие пошлые шуточки, продолжил: — Я и сам начал подумывать... — он неожиданно запнулся, смотря на то, как струя воды смывает мыльную пену с его рук. — В общем, я облажался. Марк смотрел на то, как смущённый брат хлопает себя ладонями по щекам, приводя себя в чувства, и неожиданно подумал, что, наверное, ТэЁн хотел как лучше. Несмотря на то, что для всех вокруг эта ситуация была абсурдной тайской недо-гей-драмой, для него она была жестокой реальностью. Реальностью, в которой он не может ответить на чувства лучшего друга взаимностью. Конечно, ТэЁн никогда в этом не признается, но ему, наверное, было паршиво от осознания того, что четыре года дружбы улетели в форточку из-за одного неудачного признания. Возможно, он даже хотел всё исправить этой поездкой... ...но не сложилось. — Я бы и рад избавиться от ДжэХёна и отправить его в пешее эротическое путешествие, — сказал ТэЁн наконец; ДонХёк аж хрюкнул от смеха, видимо, представив, что именно имел виду старший под «пешим эротическим». — Но Лалисе его жалко. — У неё доброе сердце, — заметил Марк, вытирая свои волосы полотенцем. Лалиса и вправду оказалась гораздо лучше, чем вся семья себе представляла. Она была красивой, вежливой, у неё была потрясная фигура и богатая мимика. Каждая эмоция на её лице проявлялась раз в сто ярче, чем у любого другого человека, но это было скорее мило, чем раздражающе. Даже у Тэна, уже давно не воспринимавшего девушек сына всерьёз, растаяло сердце, когда он увидел её. — Жаль, они скоро расстанутся, — горестно вздохнул он, смотря на то, как Лалиса мило позирует для селфи со своим парнем. «Лалиса просто замечательная», — думал Марк, смотря на девушку, расчёсывающую свои волосы, сидя на шезлонге. Но в душе он был солидарен с папой и болел совсем не за неё. ДжэХён в каком-то смысле стал близок Марку за последние четыре года. У Чона была не самая благополучная семья, поэтому он приходил к ним домой побитый и несчастный, и со временем родители настолько привыкли к нему, что стали приглашать с собой в совместные поездки. «Всё равно он всегда с нами, — говорили они, — будет третьим сыном, нам не жалко». ДжэХён часто сидел у них на кухне, оставался ночевать, забывал у них дома вещи и забирал зарядники. И даже когда его не было с ними физически, его имя витало в воздухе, потому что все рассказы ТэЁна начинались со слов: «Мы с ДжэХёном...» Они с ДжэХёном блевали из окна прямо на чудесную клумбу Туанов после попойки, они с ДжэХёном спёрли значок из какого-то магазина и оказались в полицейском участке, они с ДжэХёном, пьяные в дрова, ночью проникли на территорию какого-то храма помолиться, а потом через весь Бангкок убегали от охранников... И сейчас этот самый ДжэХён сидел вместе с ними за столом и соперничал за внимание своего друга с какой-то непонятной девушкой, которую ТэЁн знал едва ли больше месяца. ДжэХён смеялся, старался вести себя непринуждённо, спрашивал у Марка про Корею, играл с ДонХёком в карты, но во всём этом была какая-то натянутость. Отчаяние сквозило в его улыбках и руках, перетасовывающих карты, а ТэЁн этого будто не замечал, поглощённый своей красавицей. — Дурак, — сказал ДонХёк, пока они умывались перед сном. — Он что, не понимает, что Лалиса быстро соскочит с этого поезда, а ДжэХён останется там ещё долго? Марк тогда перестал чистить зубы и замер, смотря на то, как его друг полощет своё лицо под струями тёплой воды. Ему было интересно, откуда в голове его «братца» такие мысли. Сам бы он об этом никогда не подумал.

***

Марк пытался вглядеться в узоры на деревянном потолке, но темнота поглощала их. Под его лопатками был пол, жёсткую поверхность которого не могла смягчить даже тонкая полоска матраса; за досками, имитирующими стены, кто-то ходил и тихо переговаривался. Слева от него — мирное дыхание спящего ДонХёка, справа — три холодных пустых футона, чьи хозяева давным-давно ушли и совсем не спешили возвращаться. Родители заплатили за две комнаты — одну на двоих со всеми удобствами, и другую — для пятерых, в которой не было не то что телевизора и кондиционера, а даже кроватей. ДонХёка это невероятно возмутило, но он заснул, как только его голова коснулась подушки; Лалису же всё устроило, она бросила свой милый розовый рюкзак в ближайший угол и заявила, что ей здесь всё нравится. Но, как позже выяснил Марк, спать она в этой комнате не собиралась. Они с ТэЁном ушли почти сразу после того, как выключился свет. Простыни рядом с Марком зашуршали, босые ноги ступили на половицы, и очень скоро скрипнула дверь, на мгновение пропуская в темноту комнаты свет коридора. Вскоре после них ушёл ДжэХён. Он закутался получше в халат, покопался в своём рюкзаке, выудил оттуда зажигалку и пачку сигарет, и после этого Марк и ДонХёк остались в комнате одни. Марк хотел присоединиться к ДжэХёну. Что-то внутри него рвалось утешить человека, с которым его связывало только одно — любовь к Ли ТэЁну (и даже неважно, что это была за любовь). Он бы хотел положить свою ладонь на чужое плечо, сказать что-нибудь обнадёживающее и долго смотреть на то, как ярким огоньком тлеет ненавистная сигарета в объятиях ночного воздуха. Но он понимал, что ДжэХёну не были нужны ни его слова поддержки, ни его жалость, ни его присутствие. ДжэХён уже почти взрослый, и он наверняка знает, что делает, и сам сможет справиться. Наверное. Марк всё думал, почему же ДжэХён поехал с ними. Сама мысль о том, чтобы быть третьим лишним, казалась ему унизительной, тем более в таком замкнутом и оторванном от мира пространстве, как это — где нет ни одной родной души, где даже высказаться некому. Сколько бы Марк не бился, пытаясь придумать достойную причину для согласия на подобную поездку, у него не получалось. Он не понимал, зачем напрасно делать себе больно, заставляя себя смотреть на то, как твой любимый человек счастлив с кем-то другим, буквально выставляя себя идиотом в глазах окружающих и обращая на себя их жалостливые взгляды. Или ДжэХён на что-то надеялся? Удивительно, любовь делает людей такими отчаянными. Она такая... внезапная. Смотря в потолок, Марк вспоминал, сколько раз за эти четыре года он видел брата вместе с ДжэХёном. Таких моментов было тысячи: одно время ДжэХён практически жил у них, убегая домой, только чтобы принять душ и почистить зубы. Но Марк никогда не замечал чужого интереса к ТэЁну, никогда не интерпретировал чужие жесты, как романтические и никогда не думал, что между этими парнями есть что-то большее, чем дружба. И его сердце сжималось, когда он представлял, что до недавнего времени ДжэХён думал точно так же. Наверное, это страшно — влюбиться в своего друга. Тогда чужие взгляды становятся невыносимыми, а невинные касания — болезненными и обжигающими. Нет, любовь никогда не идёт на пользу дружбе, ведь она разрушает всё, что было до этого, и приходится выстраивать новую линию поведения, новую стратегию взаимодействия. Марк думал, что любовник не может быть другом, а друг — любовником, что это две совершенно несовместимые роли, которые нельзя смешивать. И ему было жаль ДжэХёна, потому что шаг в новые отношения оказался для него шагом в бездну, но мост в прошлое был уже сожжён. Марк повернулся на бок и всмотрелся в спящее лицо ДонХёка. В лунном свете оно выглядело таким расслабленным и безмятежным, что Марк никогда бы не подумал, что этот человек может так грозно хмурить брови и капризно оттопыривать нижнюю губу. В темноте комнаты Марк мог отчётливо слышать тихое размеренное дыхание своего друга и видеть, как вздымается его грудная клетка, обёрнутая белым халатом. Что, если бы он влюбился в ДонХёка? Марк приподнялся на локте, чтобы лучше видеть своего друга. Что, если бы он полюбил эту смуглую кожу, эти круглые щёки, эти несуразные нос и губы? Если бы он хотел касаться этих лохматых чёрных волос, этих обтянутых сухой кожей пальцев, этих торчащих из выреза ключиц? Нет, в этом определённо не было бы ничего хорошего. «Любовь к ДонХёку» — звучит, как опасное психическое заболевание, и Марк не хотел бы иметь с ним ничего общего. Да, точно — ничего общего. Их дружба и так еле была реанимирована, потрясения в виде любви она точно не перенесёт. Ведь, в конце концов, ДонХёк был гомофобом. Марку с ним светили только боль и страдание. И всё же. Марк всмотрелся в чужое лицо; его взгляд упал на пухлые, плотно сомкнутые губы. ДонХёк крепко спал: в такие моменты его было пушечным выстрелом не разбудить, не то что простым касанием. И Марк подумал... Что, если он просто попробует? Чтобы доказать себе, что между ними ничего нет и не будет. Это была глупая, сумасшедшая идея, но в тишине комнаты, окутанной ночным воздухом и лунным светом, она казалась невозможно правильной. Просто проверка. Ни больше, ни меньше. Марк опёрся ладонью о поверхность футона у противоположного от него плеча друга, заключив ДонХёка в кольцо своих рук. Пол неприятно заскрипел под его весом, но Марк, оглушённый собственным сердцебиением, не заметил этого. Как безумный, он смотрел на лицо ДонХёка и повторял себе, что ничего не чувствует, ни-че-го. Секунду помедлив, он облизал свои пересохшие губы и закрыл глаза. Будда милостивый, что он делает?.. Марк стал медленно наклоняться вниз... — Что-то не так? Грохот, и Марк уже повалился на свой футон, испуганно смотря в открытые глаза ДонХёка и тяжело дыша. Несколько секунд спустя раздался его нервный смех. Что за хрень он чуть не сотворил? — Ничего, всё в порядке, — неестественно бодро ответил Марк, сжимая ткань белого халата там, где под клеткой рёбер бешено колотилось сердце. — Прости, я разбудил тебя? — Нет, я не спал. — Голос ДонХёка звучал как-то печально. Не было похоже, что он заметил что-то неладное. — Я думал о родителях. Марк заметно расслабился, не встретив никакого осуждения своих действий со стороны друга. Он лёг на тонкий матрас рядом с ДонХёком и доверительно ответил ему: — Не стоит думать о них, они отлично проводят время и без нас. Да, Тэн и Джонни сейчас наверняка гуляли под полной луной, читали друг другу стихи, пили вино, танцевали и целовались, пока их дети лежали в пустой комнате на неудобных, жёстких футонах... — Я о своих родителях. Чёрт. Марк совершенно забыл о несчастьях, пройденных ДонХёком. Чёрт. — Прости, — прерывисто сказал он, поморщившись; от осознания собственной чёрствости и бестактности ему стало тошно. — Ничего. — Ты всё ещё... — Марк на секунду замялся, подбирая слова так, чтобы они не звучали грубо, — переживаешь из-за этого? — Да, — ответил ДонХёк после непродолжительного молчания, смотря в потолок. — И часто?.. — Ммм... да? — его голос звучал неуверенно — так, будто он не знал, хотел ли говорить о чём-то настолько личном Марку. — Почти всегда, когда я один. Марк закрыл глаза и выдохнул. Боль запульсировала под тяжестью его грудной клетки. Ведь он же догадывался. Догадывался, что, сидя в одиночестве, ДонХёк не строит планы о прекрасном будущем, а копается в себе, жалит себя, выуживая самые болезненные воспоминания из глубин создания. Он догадывался, но ничего не делал для того, чтобы это предотвратить. — Марк, — тихо прозвучал чужой голос где-то рядом, и Ли открыл глаза, — ты прости меня. — За что? ДонХёк молчал, нервно теребя пальцами кромку простыни, накрытой сверху него. Он смотрел куда угодно, его взгляд быстро перемещался от одного предмета к другому, но он ни разу не коснулся Марка. Словно ДонХёк собирался сказать что-то, за что ему будет стыдно перед другом. Марк внутренне напрягся. — За тот... раз, — словно с неохотой выговорил ДонХёк; казалось, он заставлял себя произносить каждое новое слово, выдирал его из себя и отдавал на растерзание Марку. — Джонни мне всё рассказал. Я не знал. — Про что? — Про детдом. — ДонХёк посмотрел в глаза Марку, и это был настолько печальный взгляд, что он ранил старшего больше, чем болезненные воспоминания о давно прошедших днях. Марка забрали из детдома, когда ему было пять. Всех прочих ребятишек забирали гораздо раньше, никто не задерживался в том месте надолго, а если торчал там больше года — отчаивался и шёл в разнос. Этот детдом был паршивым местом с грязными ободранными обоями, помоями вместо нормальной еды и бесчувственными воспитательницами с татуированными плечами и сигаретами в руках, на которых оставались следы их вызывающе-красной помады. Насколько Марку было известно, он попал туда прямиком из роддома и, начиная с раннего младенчества, был вынужден смотреть на то, как других ребят разбирают новые мамы и папы, а старшие дети матерятся, стаскивают сигареты нянек и гнобят рыдающих новичков. Он не должен был всего этого помнить: он ведь был слишком маленьким, времени было положено стереть эти воспоминания. Но почему-то раны, оставленные прошлым, болели так, будто всё это было вчера. — Ты не знал, — успокаивающе сказал Марк, мечтая, чтобы влажный блеск в чужих глазах исчез. — Я не должен был... — Ты не подарок, ДонХёк, — прервал друга Марк, твёрдо смотря на него, — но я в свои пять лет был намного хуже. Без понятия, почему они не вернули меня обратно. Для Марка было загадкой века, что Тэн и Джонни забыли в том гадюшнике, и почему вместо милого, не замаранного жизнью младенца, они выбрали хмурого пятилетнего мальчугана, которого особенно часто гнобили старшие за то, что он повсюду таскался со своим одеяльцем. Родители говорили ему, что поняли: совсем маленькие дети — не их история. ТэЁн в младенчестве как минимум два раза вываливался из коляски, один раз был забыт в тележке в магазине и бесчисленное количество ночей рыдал взахлёб, потому что его ужасные опекуны потеряли его соску. Марк не был уверен, что всё было так кошмарно с ТэЁном, но он знал наверняка, что после него его родители забыли о самой мысли об усыновлении детей. Марк был ужасным сыном. Он закатывал истерики, отказывался есть, постоянно орал на родителей и дрался с ТэЁном; он рыдал, рыдал без конца, сжимаясь в клубок к тёмном углу их маленькой квартирки в Штатах, где от детского воя было нигде не скрыться. Он был как дворняжка, подобранная с улицы, — тощий, ободранный, нелюдимый и бесконечно скорбящий по грязным каналам улиц, с которых раньше мечтал убраться. Тэн и Джонни не знали, что делать с ним, но они не сдались. И Марк был им бесконечно благодарен за это. — Джонни сказал, что ты им сразу понравился, и поэтому они взяли тебя. Марк усмехнулся. Неожиданно ему стало очень тепло и хорошо. Ему не нужно было прощать ДонХёка. В глубине души он ему всё уже давно простил. — Мне жалко ДжэХёна, — почему-то сказал Марк, пока нечто странное разливалось в его груди, а в темноте были видны очертания его белозубой улыбки. — Почему? — ДонХёк повернулся боком к нему и положил ладони себе под голову, чтобы было удобней смотреть на то, как Марк бессмысленно протягивает руки к потолку. — Потому что... не знаю, — Марк замешкался: глубоко внутри он и сам не до конца понимал свои мотивы. — Они столько лет дружили с ТэЁном, а теперь всё закончилось вот так... и зачем он только влюбился? Осознав, какую чушь только что сказал, Марк быстро поправился: — Я имею в виду... он же мог предсказать, какая реакция будет у ТэЁна. Почему он не мог сдержать свои чувства, зачем понадобилось всё портить? ДонХёк лежал, задумчиво смотря на Марка чёрными, проницательными глазами, и старшему становилось не по себе от этого взгляда. Будто он глупости какие говорил, честное слово. — Ну, это же его чувства, — наконец сказал ДонХёк, — они сильнее него, сильнее всякого здравого смысла. Он, наверное, страдал, держа их в себе. Поэтому и рассказал. — И тебя даже не смущает, что они оба парни? — удивлённо спросил Марк, поворачивая голову к другу. — Ну, ты же считал, что это неправильно... — Как чьи-то чувства могут быть неправильными? Да, гомосексуальность — это дико, но это не меняет того факта, что один парень любит другого. Это может быть сколько угодно мерзко и неприятно кому-то, но раз это — чувства, с ними ничего не поделаешь. Марк не верил, что говорит с ДонХёком. Ему казалось, что он попал в какую-то параллельную реальность: ДонХёк высказывал мысли, до которых Марк бы никогда не додумался сам, и заставлял его чувствовать себя ребёнком, ничего не понимающим в этой жизни. Младший смотрел взглядом, полным решимости; его чёрные отросшие волосы разметались по подушке, путая в своих сетях лунные блики, чёлка спала ему на глаза, закрывая складку на лбу, а несуразные губы сжались в одну полоску. ДонХёк выглядел серьёзно и взросло. Впервые в жизни Марку в голову пришла мысль о том, что то, что казалось ему бессмысленным стоянием на одном месте, в итоге позволило ДонХёку уйти далеко вперёд. Гораздо дальше самого Марка. — А ты прямо знаток, — смущённо толкнул друга в плечо Марк, не зная, как ещё разрядить обстановку, — великий чувствователь. — У меня было много времени подумать, — самодовольно хмыкнул ДонХёк, и вот он уже всё тот же ребёнок, каким его знал Марк, и вот им уже снова невозможно легко вместе, — последние несколько месяцев я был всецело предоставлен своим чувствам. Он вдруг поник, огонь в его глазах потух, и он снова отвернулся от Марка. Его смуглые пальцы сжали простыню у самой груди, и он поджал губы, старательно отводя взгляд. Всё его естество кричало о том, что он хотел поделиться чем-то личным, чем-то болезненным, но не решался. — Ты хочешь мне что-то сказать?.. — выдохнул Марк, не зная, как реагировать на резкие перепады настроения ДонХёка, — о своих чувствах? Почему это было так волнительно? Почему так важно? Марк ощущал, что ему невозможно необходимо знать, что так старательно прятал в себе ДонХёк. Он предполагал, что сказанное ему не понравится, но вдруг... вдруг там было что-то, что могло его обрадовать? Что-то, что он в тайне ожидал услышать? Марк смотрел на ДонХёка, как на рождественский подарок. Он ещё не был уверен в том, что ему было нужно, но уже надеялся, что содержимое коробки его не разочарует. — Я не ненавижу тебя, — сказал ДонХёк то, чего Марк совершенно не ожидал от него услышать, — никогда не ненавидел. Точнее... да, в ту самую секунду я правда просто терпеть тебя не мог, но не мгновением дольше. Я себе противен гораздо больше. Марку понадобилось время, чтобы понять, о чём говорил его друг. Он не сразу выудил в памяти те царапающие самую сердцевину слова, брошенные ему в лицо ДонХёком в тот роковой вечер. Они даже не столь долго мучили его: были вещи, которые задели его гораздо сильнее. Поразительно, что из всех сказанных им гадостей, ДонХёк решил вспомнить именно эту. Младший, словно нашкодивший щенок, попытался заглянуть Марку в глаза, поймать его взгляд, будто в нём он мог прочитать подтверждение того, что хотя бы в этот раз не облажался на все сто. Похоже, эти несчастные слова, кинутые им в порыве гнева, жгли его изнутри не хуже самого позорного клейма, и ему было важно знать, что в итоге Марк не будет переживать из-за них. Хотя бы Марк не будет. Марк не смотрел на него. Он был ошарашен. Он даже не знал, что чувствовал: жалость от того, что ДонХёку пришлось держать всё это в себе, злость от того, что ДонХёк вновь заставил его пережить весь тот кошмар, или разочарование от того, что из всех возможных чувств он решил поделиться с другом именно этим. Раскаянием. Марку оно совсем не было нужно. — МинХён, — луна скрылась в объятиях облаков, и блики света, игравшие на щеках ДонХёка, пропали; они оба погрузились в мутную тьму большой комнаты. — Не называй меня так, — запоздало отозвался Марк с неожиданной резкостью, будто не сразу понял, что обращаются к нему, — ненавижу это имя. Марк не хотел быть таким острым и тем более не хотел использовать это роковое для них слово, но его чувства бежали впереди его мыслей. В темноте черты лица ДонХёка размылись, но его глаза, две чёртовы луны, всё ещё горели для Марка одиноким и слабым свечением. ДонХёк выглядел таким чертовски разбитым. — Марк... — Не надо, ДонХёк. Давай спать, — Марк зарылся с головой в одеяло и отвернулся от друга. Разговор исчерпал себя и перестал обещать закончиться чем-то хорошим. Своими непослушными руками ДонХёк переполошил сознание Марка, подняв со дна весь ил, и теперь его грудь наполняли новые, непонятные ему эмоции. Старшему бы хотелось разобраться в них прежде, чем сказать что-нибудь такое, о чём он будет потом жалеть. За его спиной ещё некоторое время слышалось тяжёлое дыхание, шорок и возня. Прошло около получаса, прежде чем ДонХёк окончательно затих. Вскоре Марк и сам погрузился во тьму. Он тонул, сон утягивал его всё глубже в бездну подсознания, и там он видел яркие картинки прошлого. Ему снилось, что ему вновь пять лет, он сидит угрюмый на своём высоком стульчике и отказывается есть брокколи. Все вокруг тычут ему в лицо: «МинХён, МинХён», — а он вспоминает татуированные руки, красную помаду и начинает рыдать, норовя выкинуть тарелку за пределы стола вместе с её содержимым. — Ненавижу! Ненавижу это имя! — кричит он, горячие слёзы текут по его круглым щекам, и чувство жалости и ненависти к себе сливаются воедино в его маленьком тельце. Ему противно то, как очумело таращится на него другой мальчик за столом, сжимая в ладонях книжку, и как беспомощно выглядят двое взрослых мужчин рядом с ним. — Тогда как нам тебя называть? Как ты хочешь? — спрашивает чей-то голос, и он начинает рыдать ещё пуще прежнего, потому что он не знает, как хочет, он вообще понятия не имеет, кто он такой и где его место в этом мире. — Марк! — выкрикивает детский голос, выставляя книжку в руках вперёд. — Как Марк Твен! — Марк? Звучит круто. — Как оценка в журнале, — и черепная коробка наполняется тёплым и лёгким смехом. — Тебе нравится имя «Марк»? — перед ним стоит молодое и красивое лицо папы Тэна. Он улыбается, и Марк буквально видит, как эта улыбка превращается солнце. Вот оно уже у него над головой, а он лежит на спине, и его мягко качает на волнах... Когда Марк проснулся, яркий свет уже заполнил всю их комнату. Он встал, свалив с себя руку ДжэХёна, который, похоже, не рассчитал меру вторжения в чужое личное пространство. К радости Марка, тот даже не шевельнулся, только причмокнул губами во сне и продолжил спать всё в той же безмятежной позе. За его распластавшейся в форме звезды фигурой лежали ТэЁн и Лалиса, образовав один бесформенный комок из переплетений рук и ног на матрасе. Одеяло сбилось куда-то в сторону, но их это ни капельки не волновало. Марк долго сидел, сгорбившись на своём футоне, щуря глаза и пытаясь привыкнуть к яркому свету. Было около семи часов утра — очень рано для человека, приехавшего отдохнуть на выходные, но его кровь после сна — сплошная тормозная жидкость, и он не сразу сообразил, чего хочет: подняться и встретить новый день или продолжить спать. Выбрав промежуточное состояние, он потянул на себя одеяло, стремясь замотаться в него, как моллюск в ракушку, но что-то мешало движению ткани, впитавшей его запах и тепло. Обернувшись, Марк увидел смуглые пальцы, сжимающие пододеяльник, и спящее лицо ДонХёка, безмятежно пускавшего слюни на подушку. В тот момент в Марке что-то щёлкнуло и оборвалось.

***

— Что у тебя с лицом? Почему оно каменное? Даже когда ты готовишь, на нём больше эмоций, чем во время танца! — У меня всё в порядке с лицом! Марк думал, что в детстве всё было гораздо проще. Раньше они могли играть и наслаждаться вещами, не задумываясь о причинах и последствиях. Раньше они могли грезить об опасных путешествиях и о воздушных замках, которые на вкус точно сахарная вата. Раньше они могли сказать, что хотят быть певцами, танцорами, космонавтами, и где-то в их головах, точно на экране в кинотеатре, появлялись яркие картинки безоблачного будущего, в котором их нога ступает на зыбкую поверхность луны или их имя скандирует громкая, возбуждённая толпа. Но сейчас всё стало по-другому. Мечты стали другими. В них больше не было привкуса радости, грядущих возможностей и предвкушения чего-то... волнующего. Они превратились в голый расчёт. Стало немыслимым представить скандирующую толпу без сотен часов, проведённых в зале для практик, и десятка провальных альбомов; стало глупым даже заикаться о луне без мысли о нескольких годах страшных тренировок и тщательного медосмотра. Иногда Марк ловил себя на мысли, что у него больше нет мечты. Есть только проект, каждый этап которого подробнейшим образом расписан у него в голове. Когда они с ТэЁном были маленькие, их родители устраивали им «шоу талантов». Иногда это было на чей-то день рождения, куда съезжались все друзья и родственники, иногда это был маленький междусобойчик, единственными зрителями которого были Тэн и Джонни (на каждое новое выступление они приходили с новыми плакатами и кричалками). На этих «шоу» Марк обычно пел, еле вытягивая высокие ноты, играл на гитаре, читал рэп, нелепо кося под Эминема; иногда он кооперировался со старшим братом и они ставили какие-нибудь сценки, танцы, читали анекдоты. Сам же ТэЁн из раза в раз делал одно и то же: он просил родителей поставить рандомную музыку и танцевал под неё. У него были плавные движения костлявого, несуразного тельца, сосредоточенное выражение лица, и каждый раз он старался как в последний. Тэн гордился им: он снимал танец сына на телефон, потом они вместе просматривали его и разбирали ошибки или какие-то недочёты, но в основном Тэн хвалил. Да, единственным способом для ТэЁна заполучить похвалу от родителя было станцевать как можно лучше, и он с новым рвением принимался за тренировки, впечатляя учителей и выигрывая соревнования. Но в один из дней своего беззаботного четырнадцатилетия ТэЁн, уплетая за обе щёки пад тай, сказал родителям, что собирается связать с танцами всю свою жизнь и стать профессиональным артистом. Марк до сих пор помнит выражение лица Тэна: он думал, что папа будет невероятно рад этому известию и улыбка расцветёт на его губах, но лицо Тэна не выражало ни-че-го. С тех пор всё резко стало серьёзно. Папа перестал хвалить ТэЁна, всё больше внимания уделяя его недостаткам. Он перестал скандировать имя ТэЁна во время его маленьких представлений: он сидел с серьёзным лицом и оценивал его, как профессионал оценивает участника какого-нибудь конкурса на выживание или серьёзного соревнования. Всё чаще разбор полётов стал перерастать в скандал, всё реже ТэЁн стал танцевать перед ними, и в итоге единственными его зрителями остались тренер, члены его танцевальной команды и отражения в зеркалах, висящих на трёх стенах их подвальной комнаты для практики. Очевидно, ТэЁн делал всё, чтобы укрыться от внимательного родительского ока. Но не было такого места на этой планете, где бы Тэн его не достал. — Наш тренер говорит, что у танцора должно быть бесстрастное лицо во время выступления, — попытался защититься ТэЁн: он скрестил руки на груди и спрятал глаза за козырьком кепки, чтобы никто из присутствующих не видел, как ему неловко и стыдно. — У танцора должно быть такое выражение лица, которого требует выступление. Здесь твой «пофиг-фэйс» реально не к месту, — продолжал гнуть свою линию Тэн, ничуть не заботясь о том, что его нотации прерывают тренировку. — В этом танце недостаточно передать эмоции телом — ты должен сыграть их. Члены танцевальной команды ТэЁна уже давно сидели на лавочках, потому что знали: критика Тэна — это всерьёз и надолго. Кто-то из них сидел и прислушивался к советам, более легкомысленные и несерьёзные уже давно сидели в своих телефонах и чатились с кем-то, но Тэна это абсолютно не волновало. Он всегда говорил: «Эти ребята здесь для того, чтобы поразвлечься, а ТэЁн претендует на профессиональность — так пусть работает». Даже несмотря на то, что ТэЁн был лучшим в своей команде, Тэн всегда заставлял его чувствовать, что этого недостаточно. — Танец — это не просто плавные движения под музыку. Ты рассказываешь людям историю. Они не поймут тебя, если эмоциональный посыл твоего тела будет расходиться с тем, что написано у тебя на лице. — Да что ты к моему лицу прикопался? — Хорошо, не хочешь про лицо, давай поговорим о том, что ты недостаточно чётко делаешь акценты на брейках. — Ты придираешься. — Нет, когда я смотрю на тебя, у меня такое ощущение, будто ты вот-вот грохнешься. — Неправда. — Да ты просто себя со стороны не видел. Марк уже давно перестал слушать, о чём препираются эти двое. Три года назад он начал уходить из гостиной, как только там начинало пахнуть скандалом; сейчас он просто научился абстрагироваться от чужих перепалок. К тому же, у него были проблемы и поважнее. Разделив одну пару наушников на двоих, Марк и ДонХёк сидели в углу плохо освещённого зала для практик и на маленьком экране донхёковского телефона пытались смотреть «Café Antique». Точнее, пытался только ДонХёк. Марк уже бросил это занятие. Вместо напрасных попыток он пялился на своего друга. ДонХёк внимательно наблюдал за старой доброй азиатской психоделикой, творящейся у него в телефоне, пока Марк с отсутствующим выражением лица смотрел на то, как его друг хмурит брови, как щурит глаза, вглядываясь в маленькую картинку, как чешет нос костлявыми пальцами... Марк чувствовал себя невероятно странно: с тех пор, как они вернулись с источников, где бы он ни был, что бы он ни делал, он всегда смотрел на ДонХёка. Он не мог перестать прожигать взглядом его безразмерные футболки и острые контуры лопаток, вырисовывающиеся сквозь ткань. Он не мог сосредоточиться на игре, пока периферийным зрением видел, как чужие пальцы ловко управляются с джойстиком, а губа закушена от напряжения. И даже если он просто задумывался, если мыслями он был далеко, его взгляд всё равно цеплялся за ДонХёка: за его бесконечно двигающуюся челюсть, за его пухлые щёки, за ключицу, выглядывающую из-под воротника растянутой домашней одежды, и он вздыхал. Вздыхал тяжело и беспокойно. — Марк, ты не Циклоп, чтобы выпускать лазерные лучи из глаз, — однажды в шутку сказал Джонни, заметив прострацию сына. — Если тебя достал ДонХёк и ты хочешь с ним расправиться, найди более действенный способ. Марк тогда посмеялся, а ДонХёк закатил глаза и разразился новой волной ворчания, продолжая запихивать чипсы горстями себе в рот. Наблюдая за тем, как брат облизывает солёные пальцы, Марк думал, что был бы рад беситься из-за ДонХёка и желать пнуть его как можно сильнее. Нет, выбить из него всю дурь, разобраться с ним, как мужчина с мужчиной, чтобы он наконец-то замолчал или, на худой конец, перестал облизывать пальцы. Потому что это неприлично, да. Но Марк не был уверен, что дрожь, пробежавшая по его позвоночнику от такого зрелища, была вызвана яростью. Он вообще больше не был ни в чём уверен. ДонХёк остался прежним, но изменился. Марк чувствовал это, он до сих пор не мог забыть его мудрые слова и серьёзное лицо, освещённое лунным светом. Эти стороны друга интриговали его; иногда ему казалось, что тот разговор ему приснился, что ДонХёк никогда не вёл себя так по-взрослому. Но только лишь подобные мысли закрадывались в его голову, как в мимике и интонациях ДонХёка проскальзывало что-то такое, от чего веяло ночью, сумрачностью и тихим перешептыванием за деревянной стенкой. Это выбивало из колеи. — Я хочу пить, — вдруг сказал ДонХёк; он явно не задумывался о том, что говорит, и явно не рассчитывал на то, что его слова что-то изменят. Но вот Марк уже вынул наушник и молча направился к кулеру. Это произошло спонтанно — так же неожиданно, как и всегда. Вдруг Марку стало жизненно необходимо видеть ДонХёка довольным, угождать его прихотям. Он отдавал другу последние сладости, даже если сам не попробовал ни кусочка; он уступал ДонХёку переднее место в машине, когда они с Тэном ездили на очередную «экскурсию»; прогуливаясь по центру, он держал зонтик так, чтобы ДонХёк оставался абсолютно сухим, даже если это означало, что как минимум половина Марка будет мокрой насквозь. Марк переживал, что становится рохлей — слабым мальчиком, не способным никому отказать и сделать больно. Но вот ТэЁн жуёт M&M’s, и Марк беззастенчиво требует у него свою долю, протягивая руку в просящем жесте. Вот Джонни просит подать ему стакан воды, а Марк бесстыдно проходит мимо, даже не обращая внимания на развалившегося на диване отца. Они ведь не маленькие, сами справятся. Но с чего он взял, что ДонХёку нужна забота? ДонХёк испорченный, наглый ребёнок. За помощь он тебе даже спасибо не скажет, только недоверчиво покосится. Нет никакого смысла возиться с ним и пытаться угодить. Но почему Марк не мог перестать хотеть сделать ему приятно? Почему не мог оторвать от него своего взгляда? — Лучше сойди с этого поезда, пока не поздно, — услышал Марк над самым ухом, пока холодная вода тонкой струйкой наполняла пластиковый стакан. Он обернулся и увидел ДжэХёна: его хитрый взгляд, его ямочку на щеке и точно такой же стакан, зажатый пальцами, увешенными массивными кольцами. Теперь ДжэХён восстановил свои права лучшего друга и стал появляться в их доме так же часто, как и раньше. Сначала они развлекались втроём в их гостиной: Лалиса, ТэЁн и ДжэХён, идеальное трио лучших друзей. А потом последний притащил с собой какого-то смуглого тайского мальчика, выглядящего не сильно старше Марка, что, впрочем, не мешало ДжэХёну засасывать его в любое удобное время. Это зрелище сильно напрягало и раздражало всех: даже Джонни и Тэн, любящие миловаться на публике, неодобрительно хмурили брови и на кухне вполголоса обсуждали бесстыдную пару. Но Марка раздражали не столько эти публичные проявления любви. Больше всего его бесило то, что даже симпатичный мальчик на коленях не мог помешать ДжэХёну смотреть на ТэЁна так, что впору идти вешаться от безысходности. — Мы с ДонХёком друзья, — настойчиво ответил Марк, не собираясь позволять сомнениям завладеть своим сердцем. — Мы с ТэЁном тоже, — хохотнул ДжэХён, и Марк дёрнулся, когда ледяная вода перелилась за край стаканчика, обжигая его пальцы. — О, мой верный раб, ты-таки вспомнил о своих обязанностях и решил порадовать господина послушанием? — закривлялся ДонХёк, увидев возвышающегося над ним друга со стаканом, полным воды. От этого тона, от этих движений, Марку захотелось вылить холодную жидкость прямо ДонХёку за шиворот, но, поймав взгляд ДжэХёна, он только деланно рассмеялся. Марк отсел от ДонХёка: он не хотел ни видеть его, ни касаться. Всё последующее время он смотрел на то, как ТэЁн и его команда танцуют, оттачивая движения до идеала. У них был странный, но интересный концепт: ТэЁн был дирижёром, сходящим с ума, опьянённым властью — остальные ребята были его оркестром, полностью подчинявшимся ему. У них была хорошая синхронизация, продуманные связки и прекрасная сюжетная линия, но ТэЁну действительно не хватало экспрессии, и всё время казалось, будто ему, как самой важной составляющей танца, чего-то не достаёт. Тэн несколько раз показывал «молодняку» движения, танцевал вместе с ними, танцевал вместо ТэЁна, и на него у Марка не получалось смотреть никак иначе, кроме как с открытым ртом. Тэну было сорок: он уже должен был утратить пластичность и мягкость движений, у него уже не должно было хватать сил на нечто мощное и энергичное, но своим танцем он показал, что в нём до сих пор горит огонь. Может быть, это было предвзятое мнение сына, но в свои года Тэн был чертовски хорош, невероятно хорош. Гораздо лучше семнадцатилетних юнцов, плохо понимающих, что они вообще здесь забыли. Они сидели там, пока ТэЁн не свалился от усталости. Только после этого они собрали свои вещи и поехали домой. — Я рад, что ты не мой тренер, — язвительно сказал ТэЁн, пока они стояли на светофоре и дворники смывали водопады дождя с их лобового стекла. — Я тоже, — ответил Тэн, хлопая своего старшего сына по колену, — мне тебя и дома хватает. — Вы так любите друг друга, я не могу, — ДонХёк сидел, вальяжно развалившись на заднем сидении: его ноги были широко расставлены, руки раскиданы в открытой позе, а голова запрокинута назад. Взгляд Марка на несколько секунд дольше положенного задержался на острой линии кадыка. — Ни дня не можете прожить, чтобы не сказать друг другу пару ласковых. ДонХёк повернул голову и, уловив взгляд друга, придал лицу настолько вопросительный вид, насколько позволяла его мимика. Марк моргнул и отвернулся. — Да, мы любим друг друга! — возмущённо завопил ТэЁн, и в отражении переднего окна Марк увидел, как старший брат скрещивает руки на груди. — А ты не завидуй! Тэн громко рассмеялся и потрепал своего старшенького по волосам, на что получил шквал возмущения и: «Смотри за дорогой, ещё убьёшь нас!» ДонХёк прищелкнул языком и, утомлённый происходящим, уставился в окно. Только в тот момент Марк снова поймал себя на том, что безбожно пялится. Чёрт. ____________ *Шокирующая Азия - шоу 18+ в Таиланде, состоящее из вульгарных акробатических номеров (очень вульгарных и очень шокирующих).