Don't let me be misunderstood

Если бы Марку нужно было выбрать любимый месяц в году, он бы без долгих раздумий выбрал август. Он бы мог долго распинаться о меланхолии неба, по-особенному тёмного и тяжёлого в это время; о красоте зелени, набухающей тёмным и сочным из-за частых дождей; о последнем глотке свободы перед цепким школьным удушьем надвигающейся осени. Но на самом деле причина, по которой Марк любил этот месяц, была прозаична и банальна: в августе у него был день рождения. Со временем этот праздник начал терять своё очарование: пятнадцать лет уже не ощущались, как пять, подарков было всё меньше, всеобщей восторженности поубавилось, да и сам Марк уже стал воспринимать взросление по-другому. Но было в этом дне кое-что, что делало его особенным в глазах жителей деревянного дома в пригороде Бангкока: в эти единственные двадцать четыре часа в году именинник объявлялся неприкосновенным, статуэтка Будды в гостиной заменялась на его фотографию, его желание объявлялось законом, а все его грехи получали индульгенцию. Последнее было особенно привлекательным: из-за этого члены семьи Тэна и Джонни выработали дурную привычку оттягивать оглашение плохих новостей до дня рождения. ТэЁн в этот день объявлял о своих плохих оценках; Джонни — о цене за ремонт машины (которая, оказывается, была сломана), а Тэн однажды признался Марку, что гидроскутер, который они заказали из Америки и который якобы не пришёл, он просто забыл в вагоне метро, пока ехал до дома с почты. И никто не имел права сказать им и слова поперёк. Да, день рождения был поистине островом рая посреди жизненных невзгод. А день перед ним нужно просто перетерпеть. — Марк, ты так возмужал, пока был в Корее! — Марк смотрел на морщинистую улыбку своей бабули, обнажившую красные от помады зубы, и старался не закашляться от запаха крема, пока его щёки сминали шёлковые руки. Своей ладонью Ли инстинктивно сжимал потную ладошку ДонХёка, пытаясь то ли приободрить друга, то ли удержать его рядом. — Как ты подрос! А какие у тебя широкие плечи! Да и голос сломался, — госпожа Убон осмотрела внука с головы до ног. А потом её тщательно очерченные брови сломались к кривую дугу и восхищённый тон сменился на нечто жалостливое и шокированное: — Тебе, наверное, было очень плохо. Марк начал нервно теребить пакет с привезённым ему родственниками из Турции рахат-лукумом, игнорируя вопросительные взгляды ДонХёка, требующего перевести ему каждое тайское слово, слетевшее с чужого языка. — Мамуль, он просто повзрослел, с ними это бывает, — поспешил спасти ситуацию Тэн, беря руки матери в свои и уводя её в сторону кухни, подальше от ошарашенных нежданными гостями детей. — Если бы он остался в Таиланде, с ним произошло бы всё то же самое. — Нет, Тэн, ты вообще видел его убитый взгляд? — вмешалась тётя Пакпао, не давая родственникам покинуть пределы гостиной. — Это всё стресс из-за жизни в Корее! Марк аж поперхнулся воздухом из-за её громогласного заявления: он и представить не мог, что выглядит настолько плохо. Шокированный, он растерянно посмотрел на ДонХёка. Тот только пожал плечами — не похоже, чтобы он хорошо понимал, что происходит. — Да что ты говоришь? — огрызнулся Тэн, и Марк, предчувствуя бурю, поспешил толкнуть ДонХёка в сторону выхода из гостиной, чтобы, когда разразится скандал, быть как можно дальше от его эпицентра. — Чтобы ты знала, он сам захотел в эту треклятую Корею. Мы просто поддержали его решение... — Как безответственные родители, — закончила Пакпао за братом. Лицо Тэна, перекошенное от злости, надо было видеть. Больше всего на свете он ненавидел, когда наносили удар по его отцовскому авторитету. Марк чуть не врезался в Джонни, пока пытался сбежать. — Давненько мы так не собирались всей семьёй, — громогласно объявил Со, пытаясь перетянуть внимание напрягшихся брата с сестрой на себя, — предлагаю пройти на кухню, выпить по бокалу шампанского и обсудить недавнюю поездку в Тур... — Подожди, — Тэн буквально отпихнул ладони мужа от себя и, уперев руки в бока, с вызовом обратился к сестре, — ты считаешь, что я плохой родитель? У меня, по крайней мере, есть муж и дети, и я не живу в свои сорок лет с мамой! — Конечно, ты сбежал от неё в шестнадцать! — Я хотел как лучше! — Замолчите, бессовестные дети, матери бы постыдились! Когда во всеобщий спор вмешался бабушкин голос и Марк понял, что заезженный сценарий собирается повториться по кругу ещё раз, он решил последовать папиному совету и пойти на кухню. Того и гляди ему шампанское перепадёт, а эти пусть ругаются, если им ещё не надоело. Ничто в мире не могло быть идеальным. Дни рождения не были идеальными именно из-за приезда родственников. И не то чтобы Марк не любил их или предпочитал любить на расстоянии: лично ему они не причиняли никакого дискомфорта. Зато они просто с ума сводили папу Тэна. А вместе с ним сходили с ума и все вокруг. У Тэна были странные отношения с семьёй. Марку рассказывали, что отец Тэна умер, когда тому было одиннадцать, и он фактически вырос в окружении двух старших сестёр и своей властной матери. В то время ситуация была отчаянной: мать полностью расклеилась после смерти мужа, слабея прямо на глазах; старшей сестре Терн пришлось бросить университет и уйти работать, чтобы как-то прокормить семью; Пакпао только и делала, что училась, чтобы в будущем образование помогло ей подправить финансовую ситуацию, а Тэн... Тэн просто продолжал заниматься тем, чего ему хотелось. Он не учился, ходил на тайский бокс, в бассейн, бегал марафоны, пробовал всё от балета до джаза, потом всё бросил, полностью отдался танцам и... уехал в Америку, после того как ему исполнилось семнадцать. — Трагическая история, — прокомментировал ДонХёк, стоило Марку закончить вводить его в курс дела. Они сидели на кухне, цедя детское шампанское из бокалов и пачкая пальцы в сахарной пудре, которой была осыпана турецкая сладость. — Но теперь я понимаю, почему Тэн не стал препятствовать твоему переезду в Корею. Похоже, он на своём опыте знает, на что способны отчаянные подростки. — Может быть, — Марк пожал плечами: он никогда не думал, что между его отъездом в Корею и побегом Тэна из Таиланда есть какая-то связь. — В любом случае, думаю, у него была причина так поступить. Хотя это не отменяет того факта, что он постоянно грызётся с Пакпао из-за этого. — Кстати, зачем они вообще приехали? — Кто? — Пакпао с госпожой Убон. — У меня завтра день рождения. ДонХёк от удивления и неловкости так и застыл со сладкими пальцами во рту. Марк бы засмеялся, если бы не находил это зрелище чересчур захватывающим. С трудом он отвёл взгляд и залпом осушил бокал с детским шампанским, слишком сладким и шипящим, чтобы успокоить его разыгравшееся воображение. ДонХёк продолжил облизывать свои пальцы, причмокивая. Марк принялся гипнотизировать взглядом бутылку с алкоголем, который ему так и не разрешили. В последнее время с ним творилось что-то странное. Раньше для него было нормальным быть рядом с ДонХёком, но в последнее время этого стало недостаточно, и ему было стыдно за это желание. Ведь они всего лишь друзья. Марк сам никогда не думал, что у него появятся мысли о чем-то большем, и этот ком горечи где-то под солнечным сплетением был ему непонятен. Марка пугали сами мысли о том, что могло вызвать эту болезненную пульсацию в груди, поэтому он гнал их прочь, вырывал сорняк с корнем, не позволяя разрастись. И всё равно то и дело в воображении вспыхивали странные слова ДжэХёна, и Марк поспешно отворачивался, чтобы не видеть губы ДонХёка, на которых ещё оставалась белая сахарная пудра. Если бы Хёк знал, что, когда его шершавый язык облизывает красную кожу, у Марка по спине идут мурашки, ему бы наверняка стало противно. Марку самому от себя было противно. Папа Джонни, оторвавшись от приготовления обеда, про который все забыли, слишком увлечённые суетой, посмотрел на сына как-то странно. Марк смутился под чужим взглядом и, пытаясь избежать неловкости, снова принялся жевать рахат-лукум. Когда споры в гостиной стихли и вместо них раздался восхищённый ропот, Марк уже знал, кто спустился с небес (вернее, со второго этажа, но попробуй доказать это сходящим с ума по мужской красоте женщинам). ДонХёк нахмурился, не понимая, что происходит, а старший даже не потрудился объяснить ему: всё равно через минуту они всё увидят своими глазами. — ТэЁн, ты прекрасно выглядишь! — Немыслимо, как тебе идёт этот свитер! — Пойди, покажись папе. ТэЁн вошёл на кухню, сияя натянутой струной улыбки, которая чуть не порвалась, когда Джонни начал смеяться, увидев, во что одет его сын. — ТэЁн-и, ты наконец-то решил выпустить на волю свою настоящую сущность? — проворковал ДонХёк на корейском, ничуть не смущаясь острого взгляда, кинутого в его сторону. — Выглядишь, как бабуля, но тебе очень идёт. Давно пора начать одеваться на свой возраст. Комментарий друга показался Марку безумно остроумным, и он даже не смог сдержать смеха, что закончилось весьма плачевно: кусок рахат-лукума застрял у него в горле и Марк закашлялся. — Заткнись, — только и слышал он рассерженный голос брата, пока хлопал себя по груди, пытаясь избавиться от саднящего глотку ощущения. За своими страданиями он и не заметил, как ворох тайской речи ворвался в кухню. — Джонни, посмотри, как хорошо на нём сидит этот свитер, — защебетала бабушка, и Джонни, давя в груди приступы смеха, активно закивал головой, соглашаясь с тёщей. — ТэЁн-а, покружись для нас, чтобы мы могли рассмотреть тебя со всех сторон. ТэЁн покорно вытянул руки в стороны и начал крутиться вокруг своей оси с видом замученного собственной бесхребетностью болванчика. ДонХёка настолько поразило это зрелище, что он, не справившись с эмоциями, выплюнул своё шампанское прямо на смеющегося Марка. Марк, тут же забыв про веселье, шокировано смотрел то на свою мокрую футболку, то на ржущего ДонХёка, и ему казалось, что ещё чуть-чуть — и он-таки двинет кулаком по этой наглой роже. Надоел, уже столько вещей перепортил. — Каков красавец, — с придыханием произнесла Пакпао, и это был первый раз за день, когда в её голосе не было ноток раздражения или недовольства. Повернувшись к брату, она торжественно произнесла: — Сразу видно, в нём нет твоих генов. — Давай сначала посмотрим на твоих детей, а потом поговорим, — хмыкнул Тэн в ответ, скрещивая руки на груди. И казалось бы, очередной спор обещал начаться, но не тут-то было: госпожа Убон, ослеплённая красотой своего внука, позвала всех в гостиную фотографировать модель в новом наряде. «Модель» уныло поплелась к выходу из кухни, и вся тайская делегация прошествовала следом за ней. — Фотографировать? — переспросил ДонХёк на корейском, похоже, выцепив только это слово из сумбурной иностранной речи. — Но зачем? — Просто ТэЁн у нас суперзвезда, — поспешил ответить ему Джонни, всё ещё посмеивающийся над несчастным видом своего сына, — и по совместительству жертва фешн-террора. Марк рассмеялся. Старший братец был вторым по популярности мужчиной в этом доме (пальма первенства заслуженно досталась Джонни, как самому бравому из них), но так было только из-за того, что ТэЁну не повезло родиться красивым. О, он был просто местной гордостью! Каждый раз, приезжая, Пакпао и госпожа Убон привозили ему горы фешенебельной одежды, которая считалась стильной и молодёжной лет тридцать назад, а сейчас не смогла бы сойти даже за винтажную. Однако, как и всем взрослым людям, им было сложно адаптироваться к современным реалиям, поэтому они искренне считали, что в балахонистых штанах и облегающих горчичного цвета водолазках ТэЁн выглядит просто прекрасно. И старший был бы рад их разубедить в этом, но Тэн смотрел так грозно и обвинял сына в неблагодарности так убедительно, что ТэЁну было проще сделать вид, что ему всё нравится. Натянуто улыбаясь, он позволял родственницам сфотографировать себя во всех позах, давал окружающим восхититься своими пропорциями, а потом уходил в свою комнату, снимал подаренные вещи и не надевал их больше никогда. Вообще. Хуже, чем ТэЁну во время приездов бабушки, приходится только моделям на показах высокой моды, но те хотя бы верят, что служат искусству. Ли старший же хотел бы забыть о своём позоре, но гора одежды на самой высокой полке шкафа и стопка сделанных родственниками фотографий серьёзно препятствовали этому. Однажды Марк с семьёй были в гостях у бабули. У неё была там целая стена, посвящённая ТэЁну разных настроений и возрастов. Смотря на неё, Марк представлял, как старушка водит своих подруг мимо этой стены и ненавязчиво бросает им, что это её внучок — танцор, модель и просто красавец (подружки, конечно, умирают от зависти, и съедают всё, что найдут у неё в доме). С самим Марком у бабули было только две фотографии: одна, где ему семь, и он грызёт какой-то леденец, явно не подозревая, что его фотографируют; а другая — где ему одиннадцать, он в красивой форме средней школы, держит какие-то экзотические цветы, улыбается и показывает «Piece» двумя пальцами. Было ли Марку обидно, что для его старшего брата была отведена целая стена, а для него не нашлось лишнего места на полке? Едва ли. Зато ему всегда перепадали сладости. Много сладостей. — Они снова ругаются, — тяжело вздохнул ДонХёк, и Марк прислушался: действительно, из гостиной снова доносились напряжённые голоса. — Из-за чего на этот раз? — Из-за плохо помытых окон, — пожал плечами старший, гипнотизируя взглядом последний оставшийся кусок сладости. Когда он всё-таки решился забрать его себе и потянулся рукой к кульку, ДонХёк опередил его, и Марку осталось только возмущённо наблюдать за тем, как варварски друг вгрызается зубами в мягкую пастилу. — Дурдом какой-то, — сказал младший, громко чавкая и ничуть не смущаясь чужого осуждающего взгляда. — Па- Джонни, — резко поправил себя ДонХёк, и Марк чуть не свалился со стула от удивления, когда увидел, как уши друга налились алым, а пальцы принялись беспорядочно сминать несчастный кулёк, — надеюсь, твои родственники не такие сумасшедшие? А то две неблагополучные семьи этот дом не переживёт. Марк шикнул на ДонХёка, дёргая его за рукав, но Джонни только рассмеялся: — Моя родня не приедет, не парься. — А почему? — ДонХёк явно намёков не понимал, и цепкие пальцы друга, сжавшие его плечо, совсем ни о чём ему не говорили. — Далеко ехать? — М-м, на самом деле, я не знаю, где они сейчас, — задумчиво пробасил Джонни, продолжая нарезать морковку, — я с ними не общаюсь. ДонХёк посмотрел на Марка взглядом: мол, что вообще здесь за чертовщина творится, — но тот только пожал плечами и поспешил отвернуться.

***

ДонХёк призвал его к ответу, когда они, отпросившись погулять между сильным ливнем и сильным ливнем, сидели на скамейке в парке и ели мороженое. Марк тогда с отчаянием думал, что лето уходит. Тучи сгущались над Таиландом, солнечных дней становилось всё меньше, зелень теряла свою сочность и наливалась тёмным, бьющим через край цветом, и вместе с пропахшим дождём воздухом в лёгкие Марка вливались мысли о том, что скоро, скоро они вернутся в Корею, и там... — Почему Джонни больше не общается со своими родителями? — спросил ДонХёк, и его сведённые на переносице брови и упрямо поджатые губы ясно дали понять: от объяснений не отвертеться. — Это так важно? — жалобно спросил Марк: он не был большим любителем сплетен, а эта история не входила в число его любимых, поэтому и пересказывать её у него не было никакого желания. — Если вы позиционируете меня как часть семьи, будет честно, если вы посвятите меня в её тайны, — ДонХёк провёл языком по сладости, и это белое, холодное и липкое осталось на шершавой поверхности и исчезло за плотно сомкнутыми губами. Марку стало неуютно: он отвернулся и заёрзал на своём месте от того, что ДонХёк был так близко и смотрел на него впритык. Навязчивое желание столкнуть свою коленку с коленкой друга захватило его с головой, и по коже пошёл зуд, словно его телу самому не терпелось ощутить тепло чужого касания. В итоге старший лишь помотал головой, прогоняя странные мысли, и отодвинулся подальше. — А мы семья? — спросил он, пока мороженное в его руке всё таяло, капая на бежевые шорты. — Нет, конечно, — ДонХёк сказал это так естественно, будто для него это было очевидным, и ненавязчиво кивнул на белые капли, упавшие на ткань. Марк поспешил убрать это безобразие со своих шорт, почему-то чувствуя облегчение. — Да ты что? А кто сегодня Джонни папой назвал? — Я случайно! Это... это банально удобнее. Просто «папа» короче, чем «Джонни». — Ага, короче. На целых ноль слогов. — Ой, замолчи, — ДонХёк поморщился и, почему-то избегая смотреть на Марка, продолжил, — мы с Джонни вроде нормально так общаемся. Не думаю, что он будет против, если я узнаю, почему он перестал общаться с родителями. Тоже мне, тайна. Марк, в отличие от ДонХёка, так не считал: в его представлении вся ситуация была куда сложнее, чем могло показаться на первый взгляд. Хотя бы потому, что сам Марк ни разу не говорил о бабушке и дедушке непосредственно с Джонни. Обо всей истории он узнал по спутанным рассказам третьих лиц да по отрывкам взрослых разговоров на кухне, начинавшихся в тот момент, когда детей отправляли спать. Изначально у Марка не было никакого желания делиться известной ему информацией с ДонХёком: он же не сплетница какая-нибудь, в самом деле. Но где-то внутри него стремление увидеть ДонХёка заинтересованным в нём и слушающим его одержало оглушительную победу над моральными ценностями и здравым смыслом, и Марк, смущённо прочистив горло и оттянув удушающий воротник пахнущей детским шампанским футболки, начал рассказывать. Джонни рос в очень религиозной семье. Они были католиками, каждое воскресенье ходили в церковь и во всём слушались советов пастыря. Даже когда у них умирала собака, они не повели её к ветеринару: сначала они пошли к преподобному отцу спросить его разрешения и, конечно же, получили отказ, ведь если животному суждено жить — Господь спасёт его, а если нет — то никакая медицина не поможет. И пусть сам Марк был верующим, всё равно, услышав в первый раз эту историю, он не на шутку... ... испугался. Странно представить, но когда-то давным-давно Джонни звали Со ЁнХо, и он держал посты, молился перед едой и учился в католической школе. Марк даже как-то увидел его выпускной альбом: под фотографией нескладного мальчика, в котором Ли еле угадывал черты своего отца, было написано: «Я люблю своих родителей, учителей и одноклассников. Но больше всего я люблю Бога». — Звучит неправдоподобно, — скривился ДонХёк, смотря куда-то вдаль, похоже, сопоставляя в своём воображении парня, описываемого Марком, и того Джонни, которого он знал, — ты уверен, что не придумал это? Может, ты лапшу мне на уши вешаешь! — Если ты не замолчишь, я не буду рассказывать дальше, — пригрозил Марк. ДонХёк смерил друга подозрительным взглядом, но вступать в полемику не стал. И Марк даже не мог обвинить его в недоверии, потому что Со ЁнХо из католической школы ему самому казался фигурой фантастической и нереальной, навек затерявшейся во времени, пространстве и хитром сплетении нескольких разных судеб. Но, возможно, именно там, где бесследно исчез Со ЁнХо, впервые появился Джонни. Это случилось в старшей школе, когда подросток из религиозной семьи, взращённый в искусственных условиях христианской теплицы, впервые столкнулся с реальным миром. Секс, алкоголь и наркотики вышли за пределы экрана телевизора, растрёпывая идеальную причёску ЁнХо, сминая его белый воротник и пропитывая его одежду сигаретным дымом, пока он стоял за компанию со своими новыми друзьями в курилке недалеко от школы. Где-то в этой грязной подворотне, зажатой между мусорными баками и исписанной граффити кирпичной стеной, ЁнХо впервые влюбился в массивные кольца, острый кадык и низкий голос своего лучшего друга. — Это страшно, — сказал Марк. Он хмурился, смотря на небо, клубящееся тучами, и в какой-то момент ему показалось, что что-то мокрое упало ему на лоб. — Что именно? — Спросил ДонХёк. — Влюбиться в друга или?.. — Нет... то есть да! Влюбиться в лучшего друга тоже страшно, но всё-таки... не знаю. Тебе всю жизнь вдалбливают в голову, что быть кем-то — плохо, а потом оказывается, что ты и есть этот «кто-то». Это... — Хреново, согласен. ЁнХо пытался бороться с этим. Пока чувства и въевшаяся под кожу христианская мораль пытались поделить его раздираемое противоречиями тело, он молился в тишине своей комнаты, надеясь, что дьявол отступит и греховные мысли покинут его. Но молитвы не помогали, и каждую ночь он просыпался в холодном поту, мокрый, липкий и пристыженный. Понимая, что демон крепко вцепился в него и не хочет отпускать, ЁнХо пошёл к святому отцу, надеясь, что тот поможет ему. Но святой отец просто рассказал обо всём его родителям. И, возможно, именно под их осуждающими взглядами и родился Джонни. — Они выгнали его? — спросил ДонХёк; его плечи дёрнулись от подувшего с северной стороны ветра, и миллионы мурашек появились на его смуглой коже. — Я так и не понял, — честно признался Марк, доедая остатки мороженного, — то ли они его выставили за дверь, то ли он сам ушёл, прихватив с собой значительную часть их денег. Но каким-то волшебным образом он оказался в Америке, встретил там Тэна, и всё у них сложилось хорошо, как видишь. — Да уж, звучит похлеще, чем «Горбатая гора», — ДонХёк обратил своё недовольное лицо к небу и цокнул, увидев, что скоро снова грянет ливень, — это так... неожиданно. Я имею в виду, Джонни совсем не выглядит, как человек, переживший нечто подобное. — Почему ты удивляешься? — округлил глаза Марк. — Ты же не кричишь на каждом углу о том, что у тебя умерли родители. И ты совсем не похож... Марк замолчал, осознав грубость сказанного. Но ДонХёк, кажется, совсем не расстроился. — Правда? — удивлённо спросил он, и Марку почудилось облегчение в его голосе. — Здорово. Повисла неловкая тишина. Парк, в котором они сидели, совсем потемнел из-за облачных занавесок, заслонивших собой солнце. Когда первые капли дождя бисером упали на землю, парни засобирались: Марк достал из рюкзака предусмотрительно взятый зонт, и они с ДонХёком медленно поплелись в сторону дома, бойко расплёскивая шлёпками воду в только появляющихся лужах. Как бы Марк ни старался придумать тему для разговора, слова всё никак не шли, и он был удивлён, когда друг заговорил первым: — Теперь понятно, почему Джонни так ненавидит религии. Неприятно иметь дело с тем, что считает тебя воплощением зла. — Ты сам такой. «Или был таким», — хотел добавить Марк, но сдержался. — Я не имею никакого влияния на его родителей. Они снова замолчали. Зонт был не очень большой, поэтому парням приходилось жаться друг к другу, чтобы не промокнуть. Плечо Марка касалось плеча ДонХёка, они тёрлись друг о друга горячей, голой кожей, липкой от дождя и пота, и Марк искусал свои губы до крови, слишком взволнованный интимным касанием. Его взгляд был устремлён на щекочущие пальцы ног ручейки луж, пока всё его внимание было обращено туда, где расстояние между ним и ДонХёком перестало существовать. Марку так хотелось почувствовать друга ещё сильнее, пропитаться его запахом и пропустить через себя его тепло, что он неосознанно стал оттеснять ДонХёка вбок, к гудящей редкими машинами дороге, и очнулся только тогда, когда разозлённый Хёк дал ему по ребрам. Иногда Марку было интересно, кто же из них всё-таки был странным: он, принимающий любовь во всех её формах, или мир, свято блюдущий когда-то воздвигнутый канон отношений. Раньше Ли даже не мог представить, что одни люди способны ненавидеть других из-за их ориентации, но с возрастом он начал понимать, что это — реальность, это — социум, в котором они живут. И в этом социуме считается нормальным отречься от своего сына просто потому, что он предпочитает мужчин. А религия... Религия, в которой слабые ищут спасения, а сломленные — утешения, использует власть для того, чтобы толкать своих последователей на мерзкие поступки, после которых не то что верить, а даже жить больше не хочется. Марк часто думал: а нельзя ли отказаться от религии, если она причиняет столько боли и противоречит человеческой сути и природе? И сидя на коленях перед великим учителем, он приходил к неутешительному выводу: нельзя. Потому что религия — это часть человека. Потому что нужно верить хотя бы во что-то. — А ты не думаешь, что буддизм такой же? — неожиданно спросил ДонХёк. Его лицо было непозволительно близко, а кончик носа почти касался носа Марка. — Что ты имеешь в виду? — Ну, что он так же управляет людьми и диктует им, что делать? Марк нахмурился. Не зная, как унять в себе непонятно откуда взявшееся волнение, он начал терпеливо объяснять: — Буддизм уважает людей и их желания. У нас нет бога, в которого мы верим, и нет выбора между раем и адом, мы просто сталкиваемся с последствиями своих действий. Тем более буддизм — не религия, а учение. — Но оно имеет на вас такое же большое влияние, как на родителей Джонни — слова пастыря. «Нет», — хотел сказать Марк, но он знал, что его слова — ложь. Буддизм был колоссальной частью их жизни, отрицать его влияние на них было всё равно, что отрицать влияние океана на климат Таиланда: достаточно просто взглянуть на карту, чтобы понять, что это бред. Но Марк верил, что они не полностью растворились в своей философии. Или, по крайней мере, ему хотелось в это верить.

***

— Марк, ты так любишь ДонХёка, — заметила Пакпао, пока Марк уверенным движением палочек перекидывал самые вкусные кусочки в тарелку друга. Это действие стало для него настолько привычным, что он перестал отдавать себе отчёт в том, зачем он это делает, а все остальные перестали придавать его действиям значение. Но из-за слов тёти его руки дрогнули, и жареная говядина так и не достигла тарелки ДонХёка. Того это, впрочем, не сильно расстроило: недолго думая, он подобрал кусочек руками и отправил его прямо в рот. ТэЁн поморщился от такого варварского поведения, и поспешил салфеткой вытереть со стола следы мяса. — Да, Пакпао, у нас в семье принято заботиться друг о друге, — с важным видом заметил Тэн, принимаясь демонстративно накладывать еду сначала в тарелку мужа, а потом и старшего сына. — Мы любим друг друга несмотря ни на что и учимся мириться с недостатками и ошибками друг друга, как и завещал великий учитель. — А ещё мы не ссоримся за столом, — по-дружески напомнил Джонни, нервно смеясь и хлопая мужа по спине, пока он, перегибаясь через весь стол, накладывал салат маме в тарелку. — Совсем, — подтвердил ТэЁн, но в его голосе было больше сарказма, чем искреннего согласия. Ужин проходил в лёгком напряжении. Марк не знал, что стало его причиной: эмоциональная измотанность Тэна, проблемы Пакпао на работе, о которых Марк слышал краем уха, зажатость обычно разговорчивого ДонХёка или всё это вместе взятое. Но лично для себя он принял благоразумное решение не принимать участие ни в одном обсуждении, которое будет начинаться за этим столом. Воздух кухни был просто пропитан порохом, и любая искра могла спровоцировать огромный взрыв, попасть под который у Марка не было никакого желания. Он и подумать не мог, что человеком, зажёгшим спичку, будет именно он. — ТэЁн-а, почему ты нам никогда не танцуешь? — спросила бабуля, обращаясь к старшему внуку. — Ты же хочешь стать танцором. Почему не радуешь нас своими успехами? — В университете натанцуюсь, — хмуро пробубнил ТэЁн в чашку с чаем, стреляя глазами в папу Тэна, который, очевидно, и был его главным препятствием к самовыражению. Тэн перехватил недовольный взгляд и выразительно выгнул бровь, мол, ой, да ладно. — А куда ты собираешься поступать? — не унималась госпожа Убон, которой было интересно всё, связанное с любимым внуком. — В Корейский Национальный Университет Искусств на современный танец. Пакпао покачала головой, мол, да, впечатляюще, но при этом ни на секунду не отвлеклась от своих рабочих документов, разложенных на столе. Даже за семейным ужином она не могла перестать думать об экономике и финансах. Бабуля тем временем продолжала допрос. — А вы, мальчики? — спросила она, обращаясь к ДонХёку и Марку. — Вы уже думали о том, что будете делать дальше? ДонХёк, каким-то волшебным образом поняв, что обращаются к нему, вопросительно посмотрел на Марка. Нервно облизав губы, старший перевёл другу вопрос. Тот понимающе закивал головой и, жестикулируя и заикаясь, на ломаном тайском ответил: — Я хочу... эээ. Хотел бы... петь и танцевать... — Мы с ДонХёком ещё не уверены, но пока хотим поступать туда же, куда и ТэЁн, только на другой факультет, — пришёл Марк на помощь другу, внося ясность в произнесённые с сильным акцентом слова; видя, что тётя всецело поглощена своей работой, он немножко расслабился и позволил себе разговориться. — Мы нацелены на музыку и изящные искусства. ДонХёк закивал головой, подтверждая слова друга. — Тэн, а вот мне интересно, — Пакпао оторвалась от своих ценных бумаг и, поправляя очки, посмотрела на брата, — как вы думаете потянуть одновременное обучение трёх детей в университете? За столом настала напряжённая тишина, все взгляды оказались направлены на застывшего Читтапона. Марк замешкался, не зная, стоит ли переводить сказанное тётей, но, похоже, ДонХёк обо всём догадался сам: он опустил свой взгляд под стол, явно выглядя расстроенным. Марк еле сдержался, чтобы не сжать его ладонь своей под деревянной столешницей. — Пакпао, милая, — Тэн улыбнулся, хотя его лицо не выражало никакой радости, а в мягком голосе сквозило плохо скрытое напряжение, — мы с Джонни взрослые люди, и мы прекрасно осведомлены о своих финансовых возможностях. ТэЁн поступит на бюджет, в нём я даже не сомневаюсь, — ТэЁн не выглядел убеждённым, но Марк заметил, как старший брат спрятал улыбку в кулаке, — а Марк с ДонХёком... — Родители... ммм... мне дали деньги, — вдруг сказал ДонХёк, жестикулируя так, будто это могло помочь лучше понять его, — можно потратить их на учёбу. — Купи себе на эти деньги сладостей, — улыбаясь, сказал Джонни, и похлопал ошарашенного ДонХёка по плечу, — за своё содержание не беспокойся — мы знали, на что шли, усыновляя тебя. Смущённый, ДонХёк трясущимися руками взял стакан воды и начал пить. — Вы сумасшедшие, — почти прошептала Пакпао, и в этот момент Марк понял, что не имеет никакого желания и дальше оставаться за этим столом. Держа в руках свою тарелку, он начал неуклюже подниматься, но что-то пошло не так: секунда — земля ушла из-под ног, тарелка взметнулась в воздух, Марк повалился на ДонХёка, кашель, треск посуды и женский судорожный крик. Марк даже не понял, что произошло: он лежал в ногах у ДонХёка, согнувшегося пополам от кашля, рядом с ним валялись осколки разбитой тарелки, и все вокруг смотрели на него с нескрываемым испугом и ужасом. Марк хотел сказать, что всё хорошо, что он, похоже, просто поскользнулся, и он сожалеет о разбитой тарелке, но потом он увидел, как Пакпао судорожно перебирает мокрые документы и её глаза становятся красными от подступающих слёз. И он понял: сейчас будет взрыв, и он окажется в самом центре. — Простите, я сейчас всё уберу, простите, — Марк схватил первое попавшееся полотенце и начал судорожно вытирать стол, — простите, простите... — Что ты наделал?! — начала кричать Пакпао, с ужасом смотря на то, как печатные буквы размываются и становятся нечитаемыми. — Ты вообще знаешь, что это за документы?! Иди сюда, иди, посмотри, что ты натворил. Марк не верил в происходящее. Ему почти пятнадцать, а он всё равно вляпался в какое-то дерьмо, как будто ему всё ещё было пять. На негнущихся ногах он обошёл стол и подошёл к тёте, затуманенным взглядом смотря на испорченные документы, которые ему пихали прямо под нос. — Это важный, чертовски важный договор, он сулил нам большую прибыль, — Пакпао, кажется, еле сдерживалась, чтобы не зарыдать, пока махала бумажками с синими печатями перед стеклянными глазами племянника, — а теперь всё, всё пропало! — Она сорвалась на крик, и Марк зажмурился. — Из-за тебя!.. Она занесла руку для пощёчины, но Марк не почувствовал удара. — Только через мой труп! — вскричал Тэн, послышался визг отодвигаемых стульев, и, открыв глаза, Марк увидел узкую спину своего папы. — Если хочешь бить детей, то заведи своих, а моих не трогай! — Тише, тише, — Джонни, держащий в мягком захвате руку Пакпао, занесённую для удара, попытался разрядить обстановку, — давайте мирно всё обсудим. — Какое к чёрту обсуждение? Эта сумасшедшая подняла руку на нашего сына! Совсем обалдела, а? — Это я обалдела? — возмущённо воскликнула Пакпао. — Да твой сын испортил очень важные документы, которые в понедельник должны лежать на столе у начальства! Он совершил ошибку, и должен быть наказан. — Ребята, успокойтесь, — пытался как-то привести в чувства сиблингов Джонни, но его никто не слушал. — Да ты просто совсем поехала со своей работой, — закричал Тэн, тыча в сестру пальцем, — ничего, кроме неё, не видишь, даже на семейный ужин притащила свои «мега-важные», — он показал кавычки пальцами, — документы. Это ты облажалась, а не Марк! Кто вообще тащит такие вещи за стол? Именно поэтому ты так никого и не нашла, потому что на каждом, мать его, свидании, ты сидела, уткнувшись в свои бумажки. Разве я не прав, а? Кому будет интересно жить с повёрнутой? — А что, лучше жить, как ты? Бросить все свои мечты ради большого семейства и всю жизнь плясать под дудку своих детей? — Пакпао, кажется, совсем взбесилась: она яростно махала руками и буквально плевалась обидными словами. Марк хотел, чтобы она замолчала. Им не нужно было слушать всё это. Он почувствовал большую ладонь Джонни, сжавшую его плечо, и слёзы невольно потекли по его щекам. — Все эти твои разминки, зарядки, тренировки — всё это выглядит жалким подобием того, ради чего ты кинул нас двадцать лет назад! Ты, чёрт возьми, был звездой Бродвея, а посмотри на себя сейчас!.. — Даже не смей упоминать Бродвей в этом доме! За всеобщими криками не сразу был различен голос ТэЁна, который в полной панике носился вокруг стонущей госпожи Убон и кричал: «Бабушке плохо! Плохо!» Марк большими глазами смотрел за тем, как все начали кружиться вокруг бабули, тяжело дышащей и отчаянно схватившейся за сердце, и ему поплохело, когда он подумал, что всё это было из-за него. ДонХёк пытался его увести, но он не мог идти, странная тяжесть придавила его в полу, и ему оставалось только наблюдать. — Мама! Мамуль, ты как? — кричал Тэн, сжимая бабушкину руку, пока Джонни рылся в её сумке, выискивая обезболивающее. — «Мамуль»? В сорок лет ты называешь её «мамулей»?! — неверяще воскликнула стоящая рядом Пакпао, которая, похоже, достигла предела своего гнева. — Что ж ты её так в шестнадцать лет-то не называл? Ты знаешь, как она мучилась, когда ты сбежал? Ты знаешь, что в первый раз у неё прихватило сердце, когда утром она проснулась, а её драгоценного сыночка нигде нет? — Пакпао, ты сама говоришь, что мне сорок, так почему я должен в таком возрасте оправдываться перед тобой? — Тэн звучал почти отчаянно, он лихорадочно принял из ладоней мужа таблетку и стакан воды, и подал их матери. — Я столько раз извинился, сколько раз я ещё должен это сделать? Это было двадцать лет назад, какого чёрта ты до сих пор мне это припоминаешь?! — Да потому что ты на протяжении пяти лет никак не отсвечивал, а когда заявился, то пришёл с каким-то непонятным мужиком, и то, только чтобы попросить благословения на брак. Тебе самому не стыдно? Ты хотя бы раз думал о нас там, в Америке? О том, как нам тяжело, и как мы с Терн пашем денно и нощно? — Сколько можно объяснять?! — Тэн схватился за голову. — Я уехал, потому что не хотел быть нахлебником, не хотел быть обузой, я думал, что так будет лучше! Да я вам половину от каждой своей зарплаты присылал, каждый месяц, ни одного не пропустил, а маленькими они были, потому что зарплата у меня тоже была мизерная! Я виноват, да! Но что, так сложно меня простить? Конец света наступит, если ты при встрече не упрекнёшь меня в чём-то? — ХВАТИТ! — Закричала госпожа Убон, собрав все свои силы в кулак. — Нет сил больше вас терпеть, неблагодарные засранцы! Каждый раз одно и то же, проще вообще больше не приезжать сюда. — Отлично! Скатертью дорога, — развёл руки в стороны Тэн, и у Марка внутри всё ухнуло. Семья рушилась буквально у него на глазах, а он стоял и не мог ничего сделать. Растерянный, он перевёл взгляд на ТэЁна, держащего бабушкину руку. Старший брат смотрел на отца с таким отчаянием в глазах, что стало без всяких слов понятно: он тоже в шоке. — Вас здесь никто не держит! Тем более Пакпао, похоже, плевать на семью: единственное, что её волнует, это деньги! — Читтапон, настало время успокоиться, — примирительно поднял руки вверх Джонни, но Тэн не обратил на него никакого внимания. — Сначала она бьёт моих детей, а потом что? Продаст нас в рабство, когда её финансовая карьера накроется крышкой, или что? — Ты злишься, потому что я занимаюсь, чем хочу, пока ты проводишь зарядки для шестидесятилетних старух! — Какая разница, чем ты занимаешься, если ты в свои сорок с плюсом до сих пор живёшь с ма... Марк вздрогнул от резкого звука, когда тяжёлая бабушкина ладонь врезала Тэну прямо по лицу, оставляя яркий след на его щеке. На следующие несколько секунд вся комната застыла, завязшая в тишине, мешавшей не то что двигаться и говорить, а даже дышать. Все, ошарашенные, смотрели на Тэна, прижимавшего ладонь к горящей ударом скуле. Он в свою очередь смотрел на мать, на плотно сжатую полоску красных губ, и в радужке его потемневших от злости глаз разливались не то обида, не то сожаление. Наконец, Тэн отвёл взгляд и уставился в пол, как школьник, которому сказали идти в комнату подумать над своим поведением. — С нас довольно, молодой человек, — проскрипел голос госпожи Убон, пока она, опираясь на плечо нервно озирающегося ТэЁна, поднималась со стула, — если вы так хотите, чтобы мы ушли — мы уйдём. И она, важно покачиваясь из стороны в сторону, спокойно покинула кухню. Пакпао было последовала за ней, но задержалась на несколько секунд в дверях, растерянно оборачиваясь на брата. Казалось, в этот момент Тэн должен был сломать свою гордость и заодно себя, перестать храбриться и попросить прощения, но он всё стоял, смотря в пол, и не предпринимал никаких действий. Пока Пакпао и Убон шуршали вещами в гостиной, собираясь к отъезду, кухня звенела напряжённым молчанием, действуя на нервы застывшим в комнате изломам фигур. В образовавшейся тишине было слышно, как шумит холодильник и навязчиво отбирают секунды времени часы, и даже еда, стынущая на тарелках, щедро расставленных на столе в ожидании семейного ужина, перестала привлекать чьё-либо внимание. — С днём рождения, Марк! — зазвенели женские голоса в прихожей, хлопнула входная дверь, и через несколько секунд ТэЁн, закрывавший дверь, показался на пороге. Он выглядел потерянным, как домашний щенок, впервые оказавшийся на грязной улице без хозяина. Марк отказывался верить в происходящее. Он упал на стул, его грудная клетка тяжело вздымалась и опускалась, будто ему было страшно, что кислорода не хватит, поэтому с каждым новым вздохом он старался вобрать в себя всё больше воздуха. Печаль сломала черты его лица, пока он боролся с подступающими слезами, и он даже не знал, что ему делать, куда ему деться: он больше не хотел оставаться в этой комнате, но он не знал, куда ему пойти. Он чувствовал себя запертым, но не в душном помещении, где его свободе препятствовал только замок, а в самом себе, в своих эмоциях и во всей этой ситуации, которая давила на него. И он бы хотел злиться, но он даже не знал, на кого: на Пакпао, на Тэна, на мир, на себя... Несколько мгновений Марк был потерян в пространстве, и из пустоты его выдернуло лёгкое касание. Смуглые пальцы мазнули по его руке, словно кисточка по холсту, щекоткой поднялись вверх по ладони и лезвием кожи разрезали очертания синих вен. Марк взглянул в глаза ДонХёка, в которых читалось волнение и беспокойство, и подумал, что только этого ему не хватало: ему так плохо, его так штормит, а ДонХёк такой невозможный, понимающий, что этого достаточно, для того чтобы Марк умер от противоречивых чувств, разрывающих его изнутри. Он закрыл глаза. И даже когда голос ТэЁна взметнулся в воздух, нарушая тишину, он всё равно не открыл их. — Ты был танцором Бродвея? — спросил ТэЁн с таким трепетом и восхищением, будто это было самым важным сейчас. — Офигеть. Почему ты не говорил нам? — ТэЁн, сейчас не время, — сказал Джонни с некоторым нажимом, но ТэЁн, похоже, не собирался униматься. — А когда будет время? Мой отец танцевал на сцене Бродвея, а я даже не знал об этом! Это же уму непостижимо! Почему ты ушёл оттуда? Марк услышал, как кто-то меряет комнату шагами, направляясь к тумбочкам, а потом услышал звук откупориваемой бутылки. Открыв глаза, Марк увидел, как Тэн, хмурясь, наливает алкоголь в бокал, а потом залпом осушает его. — Спроси у своего отца, почему, — наконец сказал Читтапон, и его голос звучал жёстко, как наждачка, и Марку хотелось зажмуриться, лишь бы защитить себя от него. — Что? — ТэЁн посмотрел на Джонни, и это выглядело так, будто он наблюдал за теннисным матчем, и сейчас была очередь Со отбивать подачу. — Да, Джонни, скажи им, как перед самым мировым туром ты поставил мне ультиматум, и мне пришлось... — Ты сам уволился, не вешай вину на меня. — Да ты буквально сказал мне: либо танцы, либо семья!.. — А кто бы воспитывал твоих детей, пока ты был на гастролях? Твои родители? Мои родители? Кто? — резко выпалил Джонни, и Марку показалось, будто Тэн дрогнул, как от удара: по крайней мере, вино в его бокале заходило ходуном, как волнующееся море. Это был первый раз, когда Марк видел, чтобы его родители повышали друг на друга голос. Несколько секунд Тэн и Джонни выглядели так, будто были готовы подраться, но потом наваждение прошло. Со расслабил скрещённые на груди руки, тяжело вздохнул, взлохматил причёску и, заметив испуганные взгляды своих детей, поспешил разрядить атмосферу. — Достаточно негатива на сегодня. Мы уже обидели всех, кого могли, больше не надо. — Ты прав, — согласился Тэн. В какой-то прострации он разлил остатки вина по двум бокалам и, передав второй мужу, признался: — Ты прав, я переборщил. Прости меня. Джонни заключил мужчину в короткие, отрывистые объятия, похлопав его по спине свободной рукой. — Вы все простите, — Тэн развёл руками, показывая на всех присутствующих на кухне, — я облажался, признаю. Никто так и не решился сказать ему, что те, перед кем ему действительно нужно было извиниться, на кухне не находились. Взрослые пили вино в тишине, пока спокойствие не было нарушено звонком в дверь. — Я знал, что они вернутся, — обронил Тэн; его слова уже звучали нечётко из-за выпитого алкоголя. — Куда они поедут в такую ночь? Тем более у Марка завтра день рождения. Они слишком любят его. — Нужно извиниться, Тэн, — серьёзно сказал Джонни, выглядящий более трезвым и сознательным, чем его муж, бездумно качающий алкоголь на дне бокала. — Я знаю. Я сделаю это. Марк, милый, открой дверь. Марк чуть ли не подорвался со своего стула, на котором он, кажется, просидел целую вечность. Атмосфера на кухне давила на него, подрывая его и так расшатанное эмоциональное состояние, поэтому он был рад покинуть это место. Счастливый от того, что скоро всё вернётся на круги своя, он побежал в прихожую. Открывая дверь, Марк уже собирался радостно поприветствовать своих родственников, как улыбка исчезла с его лица. Человек, стоявший на пороге, был ему совершенно не знаком. — Здравствуйте, — спросила молодая девушка на чистом корейском, кланяясь, — здесь живёт Со ЁнХо? У Марка внутри всё похолодело: никто из его знакомых не называл Джонни корейским именем.