Становясь ближе

Голова, как заполненная всяким хламом картонная коробка, трещала с самого утра. Мыслить было так же больно, как и говорить: горло изнутри словно скребли несколько десятков острых кошачьих когтей. Но тем не менее Леви самоотверженно довел тренировку до конца, после чего тут же удалился к себе. Он скверно спал, так что, возможно, если ему удастся вздремнуть, это непривычное состояние физической слабости и вялости сгинет. — Петра, — негромко обратился к своей подчиненной в коридоре. — Стукни ко мне, если я не спущусь к обеду. — Хорошо, капитан, — бодро ответила девушка и, зардевшись, кивнула. — С вами все в порядке? — уже вслед неуверенно поинтересовалась она, подмечая то, как неважно выглядел Леви. — В полном, — односложно ответил он, не оборачиваясь. Эрвин исподволь искал Леви глазами в столовой. Однако за специально отведенным для военного командования обеденным столом сидели все, кроме капитана. — Леви уже ушел? — спросил командир Ханджи, что с подносом опустилась на стул рядом с ним. — Эм, не знаю. По-моему, он даже не спускался. Может, занят. — Может, — протянул Эрвин. Хотя это было совершенно не в духе Леви. Он никогда не пропускал время трапезы, будь то ужин, завтрак или обед. Капитан считал регулярный прием пищи важным фактором поддержания здоровья и физической формы. Ну и мало кто знал, но Леви действительно любил поесть. Возможно, здесь играло роль его голодное детство в Подземном городе, когда питаться одним куском заплесневевшего хлеба в день считалось роскошью. Когда Эрвин выходил из столовой, до него отрывками донесся разговор Оруо и Петры. Кажется, девушка тоже сетовала, что капитан не появился за обедом. А Оруо так же, как и Ханджи, уверял ее, что тот просто занят: «Мало ли, у человека тоже могут быть дела. Позже спустится». Был уже вечер, когда Эрвин, наконец, нашел время и пошел к комнате Леви. Он не видел того ни за обедом, ни за ужином. Не пересекался с ним весь день в коридорах. Это было странно. Особенно ввиду того, что капитан уже вчера был не в лучшем состоянии. Но на вопросительные взгляды Эрвина лишь отмахнулся, бросив в воздух исчерпывающее объяснение: «Блядская простуда». Прощаясь, Леви лишь сказал, что это все ерунда и завтра, то есть уже сегодня, будет в норме. Теперь же, стоя в коридоре, Эрвин слышал, как из-за плотно затворенной двери раздался раскатистый, надрывный кашель. Еще не хватало, чтобы Леви свалился. Хотя, скорее всего, так оно и было, учитывая отсутствие капитана за обеденным столом. На памяти Эрвина Леви ни разу серьезно не болел. Мог ходить с сорванным голосом, если приходилось орать на тренировках со своим отрядом, или восстанавливался после растяжений, которые часто сопровождали вылазки за Стены. Но чтобы Леви слег от простуды — такого Эрвин не мог припомнить. Для мирских, примитивных болезней с симптомами вроде насморка или расстройства желудка Леви казался неприкосновенным. — Это я. — Командир постучал в дверь и выжидательно прислушался. В комнате послышалась возня и нетвердые шаги. Щелкнула щеколда. — Уже обед? — Открыв дверь, Леви тут же отвернулся, словно не хотел показывать свой болезненный вид, и двинулся в направлении смятой кровати. — Уже вечер, — вывел Эрвин и вошел в комнату. — Проспал, значит, — равнодушно подвел итог Леви и тут же сел на стул. Кажется, стоять на ногах давалось ему тяжело. — Зачем пришел? Теперь Эрвин мог видеть его усталое лицо. Щеки алели вовсе не от возбуждения или интенсивной физической нагрузки. На лбу выступила заметная испарина, а грудная клетка вздымалась от учащенного дыхания с присвистом. — У тебя температура, — спокойно констатировал Эрвин и для верности положил широкую ладонь на горячий, влажный лоб. — Иди в постель. — Херня, — хрипло парировал Леви, пристально смотря на командира. Признавать то, что он болен, было ниже его достоинства. — Еще я не разлеживался. Дел и так по горло… — Капитан попытался бодро и быстро встать, демонстрируя, как Эрвин ошибается на его счет, но голова предательски пошла кругом, и он порывистым движением схватился за спинку стула. — Блять, сука, — прошипел Леви сквозь зубы. От одной мысли, каким жалким и слабым он выглядел в данную минуту в глазах Эрвина, скулы сводило от злости. Он ненавидел быть беспомощным. — Просто оставь меня в покое. Завтра уже буду здоров. — Оставлю, — пообещал Эрвин. — Сразу после того, как ты ляжешь в постель. — Ты что, мне нянька, что ли? — Сейчас Леви был похож на дикого кота, у которого от любого прикосновения или проявления заботы шерсть вставала дыбом. Он все воспринимал в штыки. — Могу быть, кем захочешь, — непреклонно ответил Эрвин и крепко взял капитана за плечо, вынуждая того пройти к кровати. На короткую секунду он ощутил, как тело Леви подрагивало: того очевидно знобило. — Да отъебись ты, Эрвин. Я сам. — Леви грубо оттолкнул командира и лег в постель. — Накройся одеялом. Или тебе помочь? — Эрвин видел, как Леви снова чертыхнулся себе под нос. Похоже, присутствие Эрвина коробило его сильнее, чем что-либо другое. Тому было легче переживать часы физической слабости — болезни — в одиночку. — Доволен? — негромко поинтересовался капитан, когда полностью закутался в одеяло. У него не было сил даже на злорадство. Тело мучительно ломило, боль пульсировала в голове и шее, а в уши будто запихали вату. И больше всего на свете он сейчас хотел, чтобы Эрвин поскорее ушел. — Абсолютно, — послышался голос командира откуда-то сверху. Он возвышался над кроватью. — Я схожу к Ханджи. Пусть даст каких-нибудь трав, — сказал Эрвин и еще раз взглянул на капитана. — Ромашка хорошо помогает, — было последнее, что кинул Леви ему вслед прежде, чем он вышел. Уже в коридоре командир усмехнулся. И ведь правда, он знал, что капитан был очень щепетилен в отношении своего и чужого здоровья. Поэтому-то и наводил везде порядок, ворча, что пыль — разносчик опасных инфекций и болячек. Требовал чистоты не только в общих залах, но и в личных комнатах своих подчиненных. Эти размышления заставили Эрвина едва заметно улыбнуться. И не скажешь, что Леви — тот еще ипохондрик. Ханджи не спала. Корпела над исписанными мелким подчерком бумагами и время от времени поглядывала в свой микроскоп. Выслушав Эрвина, она сходу вручила ему сушеную ромашку, календулу и шиповник. Дала подробные инструкции, как их заваривать. — Если хочешь, я помогу, вот только у меня тут реакция идет, нужно постоянно ее наблюдать, понимаешь? — указывая глазами на микроскоп, скороговоркой сказала она. — Присоединюсь позже. — Да я как-нибудь сам справлюсь. — Или просто отведи его в лазарет, — предложила Ханджи. — Хотя если это всего лишь температура и кашель… — Как будто он пойдет, — добавил Эрвин. — Ну да. Ладно. Подождем до завтра, — пожала плечами женщина. — Это ведь коротышка. Как пить дать утром уже на тренировку пойдет. Эрвин кивнул и, пожелав Ханджи успехов в эксперименте и доброй ночи, вышел в коридор. Он сделал все, как ему велели, и двинулся с дымящейся кружкой травяного отвара обратно в комнату Леви. Тот даже не запирал дверь. Лежал в той же позе на кровати с закрытыми глазами. — Спишь? — шепотом спросил Эрвин, стараясь как можно тише пододвинуть стул к постели. — Как тут можно уснуть, когда ты… — Леви сухо закашлялся. — Когда ты так шумишь, что мертвые встанут. — Извини. Сейчас уйду. Просто выпей это, — он протянул тому горячую кружку. — Че это за херня? — Последовал недоверчивый вопрос. — Лимонный сок и шиповник. Это от кашля. А ромашка должна еще настояться. Дам тебе чуть позже. Как раз снимает температуру, — объяснил он. Леви кое-как сел на постели и поежился. Капля пота скользнула от виска вниз. Передавая чашку, Эрвин ощутил, насколько горячие у капитана были руки. Казалось, о них можно обжечься, как о раскаленный металл. Командир тут же снова положил свою ладонь на лоб, отчего Леви поморщился и недовольно цокнул языком. Сейчас он был раздражительнее, чем обычно. — Ты горишь, — озадаченно констатировал Эрвин. — Да ну? — Леви пил медленно, нехотя, то и дело останавливаясь, но пил. Сам понимал, что обильное питье помогает при простудных и инфекционных заболеваниях. — Ложись, — приказал Эрвин. — Теперь-то ты свалишь? — донесся голос из-под одеяла. Леви накрылся им с головой. — Как только дам тебе выпить настой из ромашки, так сразу. Тебе не холодно? Может, достать еще одно одеяло? Толкового ответа не последовало, однако до слуха Эрвина донеслось приглушенное бормотание, в котором он смог выделить лишь слово, отдаленно напоминавшее «блядь». Командир подошел к окну и нешироко открыл его: надо было хоть немного проветрить. Воздух в комнате был затхлый и душный. Именно такой стоит в помещениях, где болеют. Именно таким воздухом была пропитана палата, где лежала перед смертью его мать. Давние воспоминания неприятно колыхались в голове, как в большой лохани. Самое ужасное, что ему, пятилетнему ребенку, пришлось тогда пережить: день ото дня видеть, как материнский взгляд становился все менее осмысленным. Видеть, как жизнь издевательски медленно уходила из любимых глаз, пока они не закрылись насовсем. «Идем. Мамы больше нет с нами» — сказал тогда отец и крепко, до боли сжал маленькую детскую ручку. Эрвин закрыл окно, быстро сходил за водой и тканью для компресса и, вернувшись в комнату, снова сел на стул. — Сколько времени? — спросил Леви, высовывая голову из-под одеяла. На лоб тут же опустилась мокрая, прохладная и пахнущая уксусом ткань. — Где-то около одиннадцати. Лежи вот так. — Через девять часов утреннее построение. — У тебя больничный, — бескомпромиссно поправил Эрвин, смиряя капитана суровым взглядом. Никаких возражений он не потерпит. — Как скажешь, — подозрительно равнодушно сказал тот. — Может, поспишь? — Не могу уснуть, — бесхитростно признался Леви и измученно прикрыл глаза. — Когда я в детстве долго не мог уснуть, отец читал мне сказки. — «Дворец на золотых сваях», я знаю, — тут же вставил капитан. — Да, — задумчиво протянул Эрвин. — А твой… отец? — Пфф, если бы я его знал. Командир прикусил язык, решив больше не затрагивать эту тему. Леви никогда не упоминал своих родителей, ни мать, ни отца. Эрвин лишь знал, что в детстве капитана воспитывал «один человек». Возможно, их отношения еще не вышли на такой уровень доверия. Просто нужно время, и Леви еще многое расскажет ему. Хотя от осознания, что он, Эрвин Смит, как открытая книга, в то время, как сам он мало что знал о Леви, на душе становилось тоскливо. Свеча в подсвечнике неожиданно погасла. Догорела. Комната погрузилась в теплую, приятную темноту. За окном пошел снег, поглощая все звуки, так что стало в разы тише. Эрвин зажег новую свечу и, взяв чашку с ромашковой настойкой, протянул ее Леви. — Выпьешь, и я пойду. Постарайся уснуть. Я зайду к тебе прям с утра. Только не вздумай вставать, иначе влеплю дисциплинарное. Тот даже не усмехнулся. Хотя, будь у него силы, с губ непременно слетел бы очередной язвительный комментарий. Напоследок Эрвин поменял компресс и уже собирался уходить, как что-то его остановило. Взгляд выхватил резкое движение: Леви громко припечатал руку с растопыренными пальцами к стене. — Эрвин. — Дрогнувший голос капитана едва ли можно было узнать. — Что за?.. — Губы Леви непрестанно шевелились, словно он продолжал договаривать без звука. — Что? — Эрвин тут же поставил подсвечник, что держал в руке, и подошел к постели. Леви полусидел и все так же изумленно продолжал смотреть на стену. Какого черта происходит? — Стены. — Что с ними? — Эрвин был откровенно сбит с толку. — Они двигаются, — коротко объяснил Леви и посмотрел на командира. Взгляд словно остекленел. — Сужаются! — Он приложил две руки, пытаясь остановить видимую только ему угрозу. — У тебя бред, — тут же сообразил Эрвин, — из-за высокой температуры. Надо позвать Ханджи. — Он хотел было уже пойти к двери, как горячие пальцы, сомкнувшиеся вокруг запястья, остановили его. — Не уходи, — одними губами прошептал Леви. Кажется, отчета в том, что происходило, он уже себе не отдавал. — Успокойся, — как можно мягче, но вместе с тем убежденно попытался сказать Эрвин. — Это все нереально! Капитана это, разумеется, не успокоило. Он выглядел непривычно напуганным, а глаза лихорадочно бегали из стороны в сторону. Эрвин постарался собраться с мыслями. Рано или поздно ромашка —известное жаропонижающее — должна была начать действовать, а температура — спадать. Леви только что выпил ее, так что, надо было полагать, ждать оставалось недолго. — Я здесь. Никуда не уйду, — сообщил Эрвин и быстро поменял компресс. Ткань, что изначально была смочена в прохладной воде, смешанной с уксусом, была чуть ли не горячая. — Они все еще двигаются? — осторожно спросил Эрвин, садясь обратно на стул. — Да, — тихо поведал Леви и снова невыносимо доверчиво потянулся к запястью командира, ища в этом физическом прикосновении спасение и поддержку. Похоже, в эту секунду среди обманчивых видений и пугающего хаоса Эрвин казался ему единственным оплотом реальности. — Закрой глаза. Так ничего не двигается и не сужается, верно? — Эрвин запустил пальцы в темные и влажные от пота волосы. Успокаивающе погладил по голове. Леви совершенно не возражал. Сейчас капитан казался вообще другим человеком: напуганным и загнанным ребенком. — Все хорошо, слышишь? Через десять минут Эрвин почувствовал, что дыхание выровнялось, а тело Леви расслабилось. Тот, наконец, смог заснуть. Командир пошевелился, собираясь подняться с жесткого стула, вот только чужие пальцы еще крепче сжали его запястье. Даже во сне Леви цеплялся за него. Что ж. Эрвин тоже закрыл глаза. Перед ним разрозненной вереницей поплыли смутные воспоминания. О матери. Отце. Детстве. Доме, в котором они жили… Все смешалось и превратилось в один большой, неподъемный ком. Сон окутал его незаметно. — Эрвин, — позвал его кто-то. Он незамедлительно открыл глаза. Леви сидел на кровати, держа в руках кружку. Свеча не горела, но тем не менее в комнате было достаточно светло. — М-м? — осоловело протянул он. Где он находился? — Зачем ты остался тут торчать? — Как себя чувствуешь? — Спустя минуту Эрвин пришел в себя. Значит, заснул. — Сколько времени? — Чуть менее херово, чем вчера. — Голос капитана был сиплый. — Около шести утра, я думаю. — Понятно. Что пьешь? — Твой долбанный шиповник. Судя по едкости ответов, Леви больше не изводили галлюцинации. Эрвин на автомате в очередной раз приложил ладонь ко лбу капитана. Кожа под пальцами все еще была горячее обычного. — У тебя небольшая температура. Отлежись сегодня. — Командир поднялся со стула. — Я принесу тебе настои и пойду на построение. А после отдам приказ кому-нибудь, чтобы отнесли тебе завтрак. Леви ничего не ответил. Лишь отставил кружку и снова закутался в одеяло. Спать он не собирался. За сомкнутыми веками ему приходили до боли реалистичные кошмары. От вчерашнего вечера в голове остались лишь смутные, размытые воспоминания. На каком-то моменте они и вовсе обрывались, накладывались друг на друга, после чего смазывались. Отчетливо он помнил только то, как кто-то несколько раз повторял ему, как мантру: «Все хорошо!». И отчего-то он безоговорочно верил этому голосу. Эрвин принес то, что обещал, и, кинув последний взгляд на свернувшуюся под одеялом маленькую фигуру, окончательно закрыл за собой дверь. На его запястье, словно это прикосновение выжгли, до сих пор ощущались горячие, тонкие пальцы Леви. И что-то подсказывало Эрвину, что подробности этой ночи капитану знать не обязательно. Они — только для него.