Не сходи с ума

      Я никогда не думала об этом раньше. Даже когда меня изнасиловали, даже когда я узнала о беременности и даже тогда, когда мистер Коллинз объявил всему классу о моём положении. У меня не возникало такой мысли, мне казалось это чем-то недопустимым, неправильным и страшным. Но теперь… Людям свойственно ломаться. Разбиваться вдребезги. Подобно хрупкому хрусталю. Иногда осколки можно склеить воедино, воссоздать заново некое совершенство, но оно потеряет былую ценность. А ещё остаются трещины. Напоминания о самом горьком, самом мрачном и неприятном. Моих трещин слишком много, повторно душу не залатать никогда. Я и не стараюсь. Пыталась однажды, когда отходила от затяжной депрессии, но стоило узнать о том, что я жду ребёнка, всё пустилось на самотёк. Я потерялась, запуталась, упала на самое дно и не могу оттуда выбраться. Я ненавижу собственную жизнь. Но самое главное — я ненавижу себя. Настолько сильно, что отчаялась на подобное. Вытерев подсыхающие слёзы, я встаю с кровати и направляюсь в ванную. Предварительно запираюсь на замок; без ключа никто не сможет открыть дверь, а ключ я предусмотрительно захватила с собой. Обвожу глазами комнату, пытаясь переубедить себя, но затем качаю головой. Мысли вылетают из моей головы. Потому что взгляд падает на зеркало. Оно витражное, узорчатое, его выбирала Песчаная Буря. Я беру в руки что-то тяжёлое, уже не соображая ничего. Подхожу к зеркалу и начинаю бить металлическим предметом по нему, пока осколки не падают в умывальник и на плитку пола. Меня слишком много в разбитых отражениях; сначала это слепит, пугает, но затем я, словно околдованная, восхищённо таращу на них глаза. — Листвичка! Голос отца звучит совсем рядом, и я вздрагиваю, а затем медленно поворачиваю голову в сторону двери. Нет, только не это! Он приехал слишком рано и, похоже, услышал созданный мною шум. — Сейчас выйду, пап. Я в порядке, — быстро оправдываюсь, зачем-то закладывая выбившиеся пряди за уши. — Я просто упала. — Немедленно открой дверь, Листвичка! — кричит он, дергая за ручку. — Песчаная Буря рассказала о вашей ссоре! — Оставайся там, прошу, — меня начинает трясти. — Я скоро выйду. — Листвичка! — Оставь меня! — восклицаю я, поднимая с пола большой, острый осколок. — Позволь мне сделать это! Я не хочу жить! — Листвичка, открой! Отец пытается выломать дверь, но замок достаточно прочный, чтобы выдержать этот натиск ещё на несколько минут. Этого времени хватит, чтобы… Я вонзаю осколок в запястье. — Ай! Сильная боль обрушивается на меня, немного отрезвляя. Я отдергиваю руку; зеркало крошится, впивается в мою кожу сильнее, разрывая её, разрезая, выпуская наружу мою отравленную кровь. Она стекает по запястью, предплечью, свисает крупными каплями с локтя и рубиновым дождём глухо заливает пол ванной. Я слышу, как дверь начинает противно скрипеть. Собираюсь с силами и ещё раз провожу по руке, а затем начинаю кричать. Я не думала, что будет настолько неприятно. Зажимаю осколок в руке, громко зарыдав, и прислоняюсь к раковине. Мне невыносимо больно и страшно. Когда отцу удаётся выломать дверь, он обнаруживает меня около стенки. Я оседаю на пол, прижимая исполосованную руку к груди. Завидев Огнегрива, моя истерика усиливается; осколок машинально выскальзывает из пальцев и падает на плитку пола, издавая противно-звонкий звук. — Мне больно. Мне так больно, — дрожащими губами шепчу я. Пытаюсь зажать рану, но ничего не выходит. Отец прижимает меня к себе, обнимает так сильно и мне кажется, что своими объятиями он переломает мне все кости. — Позволь мне помочь тебе, — его голос срывается. Он поднимается на ноги, ищет необходимые медикаменты, расшвыривая ненужные вещи в стороны. А потом возвращается ко мне. С лёгкостью подхватывает, усадив на край ванны, и перевязывает мой порез. — Я позвоню Пестролистой, — на ходу бросает он мне, ненадолго покидая комнату. — Но… — Это останется между нами. Я никому не скажу. Я киваю и делаю глубокий вдох. Вокруг меня всё кружится в каком-то бешеном ритме, ярко-красные блики пляшут перед глазами. Я опускаю взгляд на перебинтованное запястье, растираю на вымазанных пальцах подсыхающую кровь. А затем начинаю громко всхлипывать, ошпаренная то ли острой болью, то ли страхом перед смертью. Чем я думала, когда брала в руки тот злополучный осколок? Отец опускается передо мной на колени, протягивает стакан воды и таблетку. Обезболивающее? Успокоительное? Мне всё равно. Пока он занят разговором по мобильному, я прячу лекарство в карман. — Пестролистая скоро приедет, — оповещает меня Огнегрив. Я поднимаю взгляд и вижу его покрасневшие глаза, вижу влажные дорожки от слёз. Отец выглядит испуганным и… жалким. Я никогда не видела его в таком состоянии; от этого мне хочется плакать сильнее. Я закрываю лицо ладонями; рана открывается вновь, я чувствую, как тёплая кровь пропитывает толстый слой повязки. А затем меня будто ослепляет вспышка молнии: перед глазами всё постепенно потухает, насыщенные краски теряют свою яркость и мутная серость безвозвратно меня поглощает. Ощущаю, как всё тело наливается свинцом и к горлу подкатывает тошнота. Открываю рот, но слова застревают внутри; последнее, что я успеваю сделать — судорожно глотнуть порцию воздуха, прежде чем всё погасло. Мой ничтожный мир умер.