Сыворотка правды

      Возвращался я домой без настроения. Меня уже давно отпустило и все казалось каким-то чересчур удручающим. Хотелось либо еще раз накуриться, либо послать все нахуй и уснуть, желательно, навсегда.       Или просто пожрать. Просто пожрать — мягко сказано, тем более, после накурки. Есть хотелось невероятно сильно, отчего я надеялся, что дома что-нибудь осталось с прошлого перекуса, ибо готовить было очень лениво и это займет время.       Уже поднимаясь на свой этаж, я понял, что планы мои полетят к хуям. В промежутке между моим и нижним этажами, на лестнице сидел парень [1], морда которого была мне знакома и видеть ее я не очень-то хотел. Морда — потому что лицо парня действительно походило на кошачью морду. Сам парень тоже был, как кот — ловок и хитер, самодовольный и надменный. За счет последнего я вообще не люблю пересекаться с Джонни, ибо сам далеко от него не ухожу. У нас происходит столкновение двух характеров, и он меня всегда знатно выводит.       — Так больше не может продолжаться. Я не собираюсь вот так каждый раз приходить, пытая счастье, дома ты или нет, а потом ждать тебя хер знает сколько, — недовольно говорит парень, не поднимая своей задницы со ступенек на которых устроился и затягиваясь сигаретой.       — Так не приходи, — говорю я, обходя парня, хотя прекрасно знаю, что следом он встанет и пойдет за мной, как и прекрасно знаю причину, по которой он пришел.       — Дай мне свой номер телефона уже, а, — Джонни действительно поднимается и направляется следом за мной.       — Нет.       — Юта, — приказным тоном, — дай мне свой номер.       — Я все равно никогда не отвечу на твой звонок. Зачем?       — Ты меня бесишь, — говорит парень, пока я вожусь с замком.       — Ты меня тоже, — отвечаю ему я, последний раз поворачиваю ключ в замочной скважине и открываю дверь. — Пожалуйста, засунь свои американские манеры в жопу и будь добр разуться. А еще лучше, просто стой тут, — я скидываю ботинки и прохожу в комнату, направляясь к своему ящику с заначкой.       Отдавать Джонни свои последние два литра жаба душила. Но, увы, придется. Честным человеком меня назвать, конечно, нельзя — не лежали бы тогда в моем ящике краденые телефоны, но за свои слова я привык отвечать. Выполнять данные обещания — это просто напросто уважение к самому себе.       Джонни однажды выручил нас с Куном, и мы договорились, что когда «помощь» понадобится ему — он безоговорчно придет. Короче говоря, я просто отдаю ему долг.       Парень проигнорировал мои слова о том, чтобы он остался в коридоре и вмиг оказался рядом со мной. Благо, он хоть разулся. В прошлый раз он этого не делал, почему я и сказал ему сразу о его американских манерах.       — О, теперь буду знать, где ты все это чудо прячешь, — ухмыляется он, наблюдая.       — Ты здесь больше никогда в жизни не появишься, тебе оно все равно ни к чему, — говорю я и протягиваю свернутую бумажку.       — Не говори так уверено, — он берет бумажку из моих рук. — Никогда не знаешь наверняка, как жизнь обернется.       Я скрещиваю руки на груди и смотрю на Джонни выжидающе, надеясь, что ему не придется намекать, а он сам сможет прийти к решению, что ему пора уходить.       — Если хочешь, можем вместе покурить, — вдруг говорит он.       — С чего бы это? — хмурюсь я.       — У меня нет компании, — пожимает плечами парень и смотрит на меня беззаботно, не так, как обычно.       Предложение, вообще-то, заманчивое, если уточнить некоторые вещи.       — И я не буду тебе ничего должен? Ты списываешь это с меня и это целиком твоя идея и желание поделиться?       — Да.       — Хорошо.       А, собственно, чем плохо? Я готов перетерпеть этого американца в своем гнездышке ради того, чтобы отхватить себе выгоду с происходящего. Отдать и при этом ничего не потерять, а наоборот получить — это рационально.       Парень улыбается и протягивает бумажку мне обратно, намекая, что подготовкой буду заниматься я, ведь я здесь хозяин. Затем проходит к моей кровати и плюхается на нее, наблюдая за моими действиями; подмечая, где я храню баттл с уже готовым колпаком, в котором заправляю все это дело.       — Как твой рэп? Все так же читаешь в Сыпре? — начинает он, кажется, просто для того чтобы развеять тишину.       Намолчимся еще после того, как дунем, я более чем уверен в этом. Но, кстати, за счет этого курить с Джонни не так уж и плохо. Куна же, например, наоборот, тянет на разговоры. Он не может сесть и просто насладиться моментом, у него словно шило в жопе, которое не дает ему это сделать (причина номер восемьсот тридцать один).       — Да, — коротко отвечаю я, засыпая часть травы на фольгу.       — Эй, эй, — парень вскакивает неожиданно, но я лишь недовольно смотрю на него. Что ему, блять, не так? — Я так не курю.       — А как ты, блять, куришь? — я закатываю глаза, попутно пытаясь вспомнить, ибо курил я с Джонни достаточно много раз, только все как-то давненько было, если подумать.       — Смешай, — он быстро достает из кармана пиджака пачку сигарет и протягивает мне одну. Я ее беру, чуть закатывая глаза, не понимая, чем ему это так принципиально. Ибо я вообще особой разницы не вижу, как курить — смешивая с табаком или нет. Но поэтому мне и плевать, так что если ему это так важно, пожалуйста.       Он возвращается обратно к кровати, в то время как я чуть мну сигарету, надавливая пальцами на ее кончики, и тру, пока из нее не сыпется табак — на ту же бумажку, где лежат остатки двух литров. Это движение повторяю по длине всей сигареты, пока весь табак (вообще-то нихера это не табак, лишь переработки отходов, вот, из чего состоят данные сигареты) не оказывается на листе бумаги, а уже потом повторяю по новой действие, от которого Джонни меня прервал.

***

      — Знаешь, почему я пришел именно сегодня?       Я сижу на полу, облокачиваясь о кровать и запрокинув на нее голову, в то время как на ней лежит Джонни. Мне так хорошо, что плевать я хотел, что на моей кровати лежит самодовольный американец. Травка зашла как никуда лучше — все тот же явно хороший сорт давал о себе знать. Не нужно было ни музыки, под которую я обычно накуриваюсь дома, не нужно было вообще ничего. Я и так был на грани удовольствия морального.       Когда Джонни заговорил, я слышал это словно где-то далеко, словно дом имеет тонкие стены и говорит вовсе не он, а соседи, там, где-то далеко, в своей квартире, а что — и разобрать нельзя. Но парня вообще ни разу не смутило, что я молчу, он продолжил, не дожидаясь ответа.       — Я уже и забыл вовсе, что ты мне должен. Даже и не вспомнил бы о тебе, если бы не то, что ты мне приснился сегодня, — я бы посмеялся, но мне плевать абсолютно на каждое слово, которое произносит эта морда. — Не знаю зачем, но мне кажется, я должен тебе рассказать это. Я кинул во сне в тебя два куска колбасы, которые были на моем бутерброде, а ты начал орать на меня, что я обесчестил этим твой род, обиделся на меня и выгнал из своей квартиры, — парень говорил ровным тонном, явно ловя кайф.       — Заткнись, — еле выговорил я. — А то я правда выгоню тебя из своей квартиры. — слушать эту ахинею не хотелось. Ни сейчас, никогда.       — Я не могу, чувак. Что это вообще было? Я себя так странно чувствую. Мне хочется пиздеть и веселиться, но физически я не в состоянии, я еле языком волочу, — все именно так. — Вот ты себя как чувствуешь?       — Я чувствую, что я в говно, но мне охуенно, — мои глаза закрыты. Мысли пустуют.       — Вот-вот. И я о том же. Поговори со мной. Ты вообще с кем-нибудь когда-нибудь разговариваешь? Кун не считается. Это он с тобой разговаривает, а не ты с ним. Я сколько тебя знаю, — парень говорит медленно, лениво, — ты словно бесчувственный сорняк. Пиздец. Тебе не гнусно самому таким быть? Ты даже не ежик, выпускающий колючки. Ты сорняк, блять. Понимаешь? Сорняк, — парень повторяет, словно пытается сам себя убедить в этих словах. И пусть, ибо я плохо понимаю, к чему такое сравнение с сорняком. Но я не рассчитываю на убедительное разъяснение, поэтому даже не спрашиваю.       — Разговариваю я, — все, что я смог выдавить из себя. А в мыслях появился пидорок. Ведь, кажется, только с ним я нормально разговаривал, да? В смысле, действительно нормально. Сам шел на диалог, сам что-то спрашивал, сам что-то рассказывал; был серьезен.       — Ну, так, давай, я жду. Поговори со мной. Расскажи, чем живешь, что делаешь. Покажи, что ты умеешь разговаривать. Начни со своего любимого — с рэпа, например. Как твой последний текст?       — Не задавай мне таких вопросов, — голос звучит уныло. Меня искренне расстраивает сейчас желание Джонни поговорить. Блять, ну почему вдруг? Я же так надеялся.       — Почему?       — Я не люблю говорить о рэпе.       Несмотря на то, что я зачитываю свои тексты потом людям, говорить о рэпе я действительно не любитель. Мне кажется это чем-то личным — процесс создания текстов и обсуждение их. Даже не совсем так. Я просто не вижу смысла об этом говорить с кем-то, делиться этим, потому что из-за ощущения, что это что-то личное, что-то мое, что-то, что принадлежит только мне и никому больше, кажется, что люди не поймут моих чувств, того, что я ощущаю, когда создаю тексты.       — Почему?       — Потому что. Заебал.       — А о чем любишь говорить?       — О жизни.       — И что расскажешь о своей жизни?       — Ничего. Иди нахуй. Заебал.       Я чувствую усталость от голоса Джонни. Разговаривать нет никакого желания. И уж точно не с ним. Я задумался, если бы тут был пидорок, который всплыл в моей голове некоторое мгновение назад и еще не успел далеко уйти из памяти, я бы стал с ним говорить, будучи в таком состоянии?       Да.       Стоит это представить, я понимаю, что да.       Мне трудно сказать, чем все это отличается. Почему с ним бы я поговорил, а с Джонни нет желания, но да, думаю, я мог бы тоже нести какую-нибудь ахинею, если бы здесь был Сычен. Говорить то, что у меня на уме. Быть честным. Поговорить о чем-нибудь, о чем я давно хотел высказаться, о том, что у меня накипело. Рассказать ему о Куне, о нашей с ним сегодня встрече. И все в этом роде.       С пидорком тогда правда было интересно разговаривать. А Джонни… А Джонни мне не интересен, он раздражает меня. Я знаю его давно, он имеет отличное представление обо мне, а я о нем. Если бы могло бы с ним сложиться, сложилось бы, но нет. Он не тот тип людей, с которым я бы мог свободно пообщаться, и сейчас поздно уже, да нет желания открываться перед ним в новом свете, потому что ему приспичило вдруг «нормально» поговорить. Я чувствую себя не очень уютно для этого. С Джонни лучше просто накуриваться и убивать время.       А что, с пидорком я чувствую себя более уютно, что ли?       Вообще-то нет.       Не уверен, что я вообще могу себя чувствовать уютно рядом с кем-то. Мне только одному уютно и комфортно. В своем личном пространстве, в котором я могу делать что хочу.       Но факт — с пидорком оказалось просто и интересно. Просто за счет его открытости эмоций. Интересно, за счет того, что все равно хрен угадаешь, что у него на уме. Я не знаю, что от него ожидать. Вообще не знаю. Что он будет делать в ответ на мои слова: раздражаться, показывая, что я ему противен? Бояться меня и смущаться, переступая с ноги на ногу? Или в ответ выскажется? Расплачется или будет серьезен?       Просто мне правда такое поведение кажется непонятным. Люди всегда выбирают определенную позицию. Могут один раз изменить свое мнение. Но даже не дважды. И я впервые сталкиваюсь с подобным. Все люди вокруг меня какие-то простые и тупые, однотипные, с определенным характером, в то время как у пидорка какой-то бардак, кажется, в голове.       Я все еще не уверен, что парень представляет из себя что-то дельное, что валяются там в его бардаке какие-то ценные вещи, которые нужно найти, да разложить по местам, вытерев пыль. Но его бардак в голове действительно прикольный, хочется там покопаться и посмотреть на картинку в целом.       Самое интересное в ситуации то, что посмотреть на эту картинку хочется не только мне; самому пидорку тоже, пусть и неосознанно. Он явно не знает, чего хочет от жизни. Он сам говорил про замкнутый круг, в котором живет. Да, жить в таком замкнутом круге, не знать, чего ты хочешь — это нормально для людей. Но все живут с этим по разному. И если смотреть на этот странный и противоречивый характер пидорка, который я все еще не могу понять, смешать с его открытостью и эмоциональностью — это правда занимательно. Хочется понаблюдать за этим.       Вот взять того же Джонни, который лежит сейчас на моей кровати. Он не простой и не тупой, совсем даже, в нем есть свои черты, которые даже заставляют меня восхищаться. Но, тем не менее, он типичный самодовольный хуесос — определенный устаканившийся тип людей, который для меня скучен и, более того, очень раздражает.       — Считай, что я посмеялся, — говорит он. — Ты такой противный, пиздец просто.       — Я знаю.       — Почему ты никого к себе не подпускаешь? Это ненормально.       — Это нормально. Все хуесосы.       — Типа построил себе собственную духовную культуру?       — Духовная культура — это как невидимые сиськи.       — Сложно, Юта. Сложно.       — Ну так не еби себе мозги разговором со мной, — я тяжко вздыхаю. Меня правда это выматывает. Я расслаблен. Мне хорошо. Я хочу насладиться этими тишиной и спокойствием, которые сами по себе заставляют мое сердце стучать быстрее. А разговоры с Джонни отвлекают, он навязчив, он раздражает.       Еще больше раздражает то, что он бесит меня не своей привычной манерой самолюбия, а тем, что пытается вывести меня на чистую воду. Прикол в том, что я действительно ублюдок, и хуй он от меня чего дождется.       Но Джонни замолкает, что радует, и я могу насладиться тишиной о которой так долго грезил.       Я даже не помню, как познакомился с Джонни. Могу сказать точно, что благодаря Куну. Все мои знакомые, которые как-то задерживаются в жизни, задерживаются в ней благодаря этому парню. Если я с кем-то знакомился как-то иначе, то эта связь тут же рвалась, ибо мне она не нужна. А люди, которые шли где-то на той же дороге, по которой шел Кун, с ними я сталкивался неоднократно впоследствии, ибо Кун всегда запихивал меня на свою дорогу (причина девятьсот семьдесят два).       Я не помню абсолютно, где я познакомился с Джонни впервые, но помню, как в Сыпре он подошел ко мне со словами «помнишь меня?». Я честно ответил, что нет. Парень не удосужился напомнить, а просто торчал со мной весь вечер, думая, что я очень рад его компании, когда мне же тогда было ни горячо, ни холодно. Джонни не был завсегдатаем Сыпры, он просто появлялся там изредка, чтобы купить травки или еще чего. После мы опять часто пересекались в местах, куда тащил меня Кун. И он просто стал человеком, имя которого я запомнил — знакомым, ни другом, ни больше, как всегда.       Более того, нельзя называть друзьями тех, на кого ты не можешь положиться — а я ни на кого не могу положиться. Так уж сложилось. Так уж жизнь меня научила, дала мне такие уроки еще в подростковом возрасте, когда я еще вешал на людей ярлыки. Лишь потом это оказалось лишней тратой времени — разбирать, кто для тебя человек, ведь он все равно в жизни надолго не задержится.       Со временем тишина накрыла с головой, а умиротворенность взяла вверх, что меня очень радует, заставляет расслабиться еще больше. Я просто лежу с затуманенной головой и наслаждаюсь моментом. Кажется, Джонни тоже.       А еще, кажется, я впервые начал погружаться в сон под действием шмали.       Дальше просто ничего не происходит. Джонни лежит на кровати. Я на полу. В воздухе витает спокойствие и безмятежность.

***

      — Юта, — я чувствую, что меня кто-то толкает в бок. До меня быстро доходит, что кто-то — это Джонни, а я, кажись, уснул.       — Че? — я поднимаю голову с кровати, озираясь по сторонам. Все чуть кружится. А живот неприятно урчит, напоминая, что я сегодня только завтракал.       — Метро уже не работает, — беззаботно говорит парень.       — И на что ты намекаешь? — я поднимаюсь с пола, направляясь на кухню. В руки я беру себя всегда быстро. До парня сейчас особого дела нет, а единственное желание сейчас — поесть.       —Я без денег, — парень следует за мной на кухню.       — Мне похуй, Джонни. Ты не останешься здесь, пойдешь пешком, — открываю холодильник и испытываю полное разочарование.       — Ты знаешь, в какой жопе я живу.       — Откуда мне знать об этом? — я закрываю холодильник и тяжко вздыхаю.       Джонни я отвечаю делом второстепенным, первым делом мои мысли сейчас крутятся возле своего голода. Я хочу, блять, есть, а еду надо приготовить. Вопрос — что можно приготовить посытнее да побыстрее?       — Ты был у меня дома.       — Да где я только не был, откуда мне, блять, помнить, где ты живешь, — на стоящего позади меня Джонни я даже не смотрю, отвечая ему. Сажусь на корточки и открываю нижние кухонные шкафы, осматривая коробки и пакеты с зернами, продолжая думать, что можно сварганить.       — Я готовлю ужин и ночую у тебя, идет?       И только теперь я наконец-то поднимаю на парня свой взгляд. Он выглядит уставшим, будто накурка его вымотала. А, может, сонный просто.       — Валяй, — моментально соглашаюсь я, усмехаясь раскладу дел. — Спать на полу будешь.       Меня радует позиция Джонни. Меня радует, что он понимает, что как только мне надоест его присутствие — я просто выставлю его за порог. Меня радует, что он тут же ищет компромисс, выгодное решение для нас обоих.       Его отношения со всем миром построены на подобных сделках — ты мне, а я тебе. Таков этот парень — словно хитрый кот, который делает что-то для других, только если есть выгода для себя. Но я считаю это его очень даже положительным качеством, это как раз та черта характера в нем, которой я готов восхититься — то, как у него все просто в данном плане, без всяких излишеств. От него не дождешься слов «пожалуйста», он просто предложит обмен на свое пожелание. И наоборот, тут же выдвинет свои условия, если что-то нужно тебе. Иногда хочется блевать от того, какой он деловой, что подчеркивает даже костюм, в котором он ходит 24/7. Но, стоит признать, это его изюминка.       Кстати, возможно, что из-за этой изюминки у меня и нет желания говорить с ним, как того хотел парень пару часов назад. Он смотрит на мир слишком по-своему и в плане личных отношений его поведение и характер уже слишком неприятны. Он видит радость в том, чтобы быть окруженным людьми, но при этом в списке его друзей ноль. У него свои принципы и понятия, по которым он не видит проблемы подпустить к себе человека, но никогда не повесит на него ярлык, в независимости от того, как к тому относится — наравне или снисходительно. Короче говоря, мне не хочется говорить по душам с человеком, который относится к этому с такой простотой. Выкинет этот диалог из своей головы, будто его и не было, потому что таких людей, как я, и диалогов у него на уме — пруд пруди. А то еще хуже, зная его надменность, может это использовать. Джонни уж точно может и найдет как, если ему понадобится.

***

      Если у меня по-началу еще пролетали мысли о том, что ужин в обмен на ночлег это как-то не очень равноправно (это и не равноправно, ужин-то я могу сам приготовить, но только лень, блин, и как бы я не пожалел потом, что эта морда у меня осталась), то когда я уплетал за обе щеки стряпню этого американца, я даже обрадовался, что согласился.       Готовить я не умею от слова совсем. Готовлю на уровне «жрать можно», отчего к еде не придирчивый. И покушать сейчас что-то действительно вкусно приготовленное — большая радость. А Джонни правда приготовил очень вкусно.       А, может, еда просто после накурки кажется таковой, что очень даже возможно.       Но самодовольно улыбающийся Джонни явно не хочет об этом думать. Он определенно горд собой, что мне нравится его еда. Да и парень, кажется, доволен ситуацией в целом. Он отлично курнул, поел, теперь может и спать лечь, а домой даже идти не надо.       Часам к двенадцати мы улеглись. Джонни на полу, а я на кровати. Американец провалился в сон моментально, я же уснуть не мог, видимо, за счет того, что и так недавно проснулся.       Мысли крутились вокруг разных вещей: вокруг учебы, вокруг своих текстов, немного даже вокруг Куна. Со временем лежать надоело, ибо понимал, что все равно не засну, но и чем занять себя не знал, оттого продолжал просто лежать, глядя в потолок.       А чуть позже услышал храп. Сука, Джонни.       То, как храпел парень конкретно бесило. Вплоть до того, что вначале я кинул в него книгу, валяющуюся на тумбочке (этот уебок даже не среагировал), а позже и вовсе встал, пнув парня в район живота. Он продолжал спать как убитый. Я охуел. Мне оставалось лишь лечь обратно, тяжко вздохнув. Я сам на это подписался. Да и будить его — себе мороки больше.       Раньше — ни за что бы. Выстави такое предложение парень полгодика назад, я бы выставил его за порог пинками, абсолютно наплевав на то, как он будет добираться до дома, где будет спать и что вообще будет делать. Ой, блять, большая проблема — до дома добраться. А чужие проблемы меня никогда не ебали, в то время как я со своими могу и сам разобраться. И уж не знаю, что изменилось, но сейчас я вообще не видел ничего плохого в этой взаимовыручке, если его предложение можно было назвать таковым. Ему нужен был ночлег, мне же хотелось жрать — ладненько, вот и договорились.       Может, взрослею, раз моя пустая агрессия к окружающим чуть поубавилась, кто знает.       И, тем не менее, чуть пожалеть об этом я все-таки успел, потому что понял, что даже если захочу спать — под такой храп точно не засну. Когда я встал, чтобы взять телефон с наушниками, то в голову пришла идея прогуляться. Вспомнить старые добрые времена, грубо говоря. Все равно не спится, почему бы и нет? Пошастаю, послушаю музыку, подышу свежим воздухом. Данная мысль показалась очень даже заманчивой, и я мигом пошел одеваться.       Ночной воздух сегодня был теплый и очень приятный. Даже запах, когда выходишь на улицу теплой ночью совсем иной, доставляющий удовольствие и действующий умиротворяюще. Все-таки, ночь — прекрасное время суток. Иногда стоит даже пренебречь сном и выйти вот так, погулять, чтобы ощутить это. Мир ночью совсем другой. Более тихий и миротворный, а за счет этого уютный. Я ценитель такого.       Я просто шел вперед, куда глаза глядят; гулял, не выбирая дороги. Под играющую в наушниках музыку и думать не хотелось. Я просто ловил лицом свежесть ночного воздуха и скитался по улицам, мысленно подпевая песням.       Я просто стою, но вы уже чувствуете мою силу.       Я огромный грузовик, а вы — взятые в аренду машинки.       Я покоряю сцену, лечу как бомбардировщик,       Я обгоняю молнии,       А вас даже громом не назовешь.       Я здесь устанавливаю правила,       Я бешеный пес.       Людишки носят цветные очки и воротят носы,       Но только я могу все здесь взорвать       И зажечь на самой вершине.       Ты можешь попытаться повторить за мной,       Но только облажаешься и захнычешь.       Добро пожаловать в мой замок.       Остальным остается только завидовать [2].       Прогулка, охуенный бит, теплый воздух — все это подняло мне настроение. Мне было хорошо, легко и свободно. Возможно, я шел по ночному городу даже с непроизвольной и еле заметной улыбкой на лице, ибо чувствовал себя свежо и бодро.       После того, как я накурился два раза за день, чувствовать себя так — то еще счастье.       За временем я не следил, естественно. Взглянул на него лишь тогда, когда чуть отрезвел от своей прогулки, осознал, что ушел прилично от дома, да надо бы возвращаться.       А еще в этот же момент я понял, что недалеко находится дом пидорка, что я сейчас в его районе. Я иронично вздохнул с мыслями: «Угораздило же».       Как бы то не было, я решил, что можно как раз, дойти до его дома, присесть там, покурить, да двигаться домой. Нужен был какой-нибудь определенный пункт назначения, после которого можно будет идти в обратную сторону. И хотелось немного посидеть.       Я действительно дошел до нужного подъезда и уселся, закурив. Воспоминания с этим местом до жути смешные. Не то, чтобы пидорские драмы это смешно, но меня забавляет факт того, что я такое застал.       А вообще я почувствовал себя странно, думая о том, что я сейчас сижу у подъезда пидорка. Разнообразные мысли, связанные с ним, лезли в голову, хотя не хотелось бы. Что-то мне подсказывало, что совпадений не бывает, а случайности не случайны. И я тут не случайно. И что вот-вот и что-то случится. Что, быть может, он сейчас будет возвращаться откуда-то, и мы пересечемся. Или еще что. Не знаю.       «Да бред какой-то. Откуда он будет возвращаться в такое время? Он же не такой придурок, как я, чтобы широебиться в такое время. Спит себе там, в своей кровати, спокойно».       Но на месте мне, на этой дурацкой скамейке возле его подъезда, не сиделось. Меня что-то терзало. Я понимал, что начинаю нервничать, сидя тут. Мыслей в голове много; спокойствие и миротворение вдруг испарились. То ли мне казалось неправильным сидеть возле дома человека, мысли о котором в последнее время в моей голове занимают слишком много места (больше, чем положено), то ли что, я не знаю. Но что-то не давало мне покоя, сидеть на жопе ровно, затягиваться сигаретой и наслаждаться музыкой я больше не мог. Я чувствовал, что нужно встать и валить.       Я встал со скамейки с данным намерением. В это время дверь подъезда открылась, из него выходила какая-то женщина.       И я не могу сказать, чем я руководствовался в данный момент, но я двинулся к подъезду и схватился за дверь, придерживая ее. Выкидываю окурок, топчу его носком ботинка и вбегаю в подъезд.       Я откровенно не знаю, что я делаю и почему. Но шестое чувство внутри меня просто кричало, что нет, взять и уйти я тоже не могу. Проблема была не в том, что я боялся пересечься с пидорком — что в этом такого, если мы пересечемся?       Наоборот, в голове вырисовывались картины нашей сегодняшней встречи. Его лицо, то, как от него пасло перегаром, его скверный настрой. И мне как будто казалось необходимым убедиться, что он там, в своей квартире, действительно мирно спит.       «Блять, что я делаю? Не буду же я трезвонить ему в дверь? Не буду. А если буду, что я ему скажу? Ха, слушай, ты сегодня какой-то без настроения был, решил проведать, все ли у тебя норм», — цокаю я самому себе, пока поднимаюсь на нужный этаж.       Я чувствую себя глупо, но все еще странно. Мне показалось, что я должен хотя бы подняться на его этаж, посмотреть на его дверь, что, может, это чувство пройдет в этот момент. Ведь я действительно не решусь же ему позвонить, я не стану этого делать ни в коем случае; приду в себя в этот момент, скажу себе, что идиот, раз поднялся, да уйду.       Но когда я поднимаюсь, я понимаю, что нет. Я не идиот, да интуиция у меня где-то и как-то развита.       Я напрягаюсь, глядя на открытую дверь нужной квартиры. Как тут не напрячься? Редко на такое натыкаешься, что по приколу поднимаешься домой к одному пидорасу, а тут обнаруживаешь дверь его квартиры открытой — в голову тут же лезут мысли не самые лучшие, что может ожидать за дверью. Ибо все причины, по которым хозяин квартиры дверь не удосужился закрыть — не положительные.       Более того, на мое же удивление, у меня, кажется, дыхание перехватило, когда я тянул дверь на себя, чтобы войти. Перед глазами уже чуть ли не труп Сычена был; что внутри я столкнусь с окровавленными стенами, полом и что все будет вверх дном.       Не разуваясь, медленно двигаюсь по коридору, прислушиваясь к звукам. Слышится чье-то сопение и мне словно легче становится. А полностью, как камень с души, меня отпускает, когда я прохожу в комнату и вижу Сычена, распластавшегося на полу в одних трусах.       Я облегченно вздыхаю, а далее смотрю на спящего на полу парня со всем презрением, которое только нахожу в себе. Хочется его пнуть за то, что заставил побеспокоиться, и уйти. Я еще раз вздыхаю, глядя на эту картину, и разворачиваюсь в желании сделать вид, что меня тут не было, и ничего я не видел.       Но что-то меня, блять, останавливает. Когда я смотрю на входную дверь в коридоре, уже желая переступить порог квартиры, я делаю вовсе не это — я разуваюсь и иду обратно в комнату.       Снова смотрю на сопящего парня, щека которого прижимается к полу, на котором даже нет ковра. Устало потираю лоб и глаза, обдумывая, что делать и нахуя я буду это делать.       — Да что с тобой? — вслух проговариваю я, усаживаясь на корточки возле парня.       Пнуть его до сих пор хочется, но я себя сдерживаю.       Я не нахожу ответа на вопрос «нахуя я это буду делать», но делаю я вот что — аккуратно запускаю свои руки под тушку парня, да пытаюсь поднять его, чтобы перенести на кровать.       Сычен — кожа да кости, худющий до невозможности. И когда я его поднял, то убедился в этом еще больше — даже во сне, со всеми расслабленными мышцами, он был достаточно легок, насколько можно считать человека легким. Куна я тоже дрыщем считал, но таскать его тушку в отключке — это пиздец. Сычена же поднять оказалось делом терпимым.       Тоже мне, блять, один китаец от второго недалеко падает. Сычен, что? Тоже в алкогольную кому захотел? Чего это он забухал так, что засыпает на полу, не удосужившись даже входную дверь закрыть? А нос хоть прищепкой зажимай — вот, как от него перегаром пасет.       Я кидаю спящее тело на кровать, а сверху накидываю на парня одеяло, которое валялось на краю, свисая с кровати.       «Ну и что теперь делать?» — я снова угрюмо окидываю парня взглядом.       По-хорошему, стоило бы уйти. Даже не то, чтобы по-хорошему, по-моему. С чего бы мне оставаться тут?       Но уходить как-то не хочется. Хочется остаться и упрекнуть утром парня в том, что, блять, упиваться до такого состояния не есть хорошо, мягко говоря. А если бы не я, если бы кто другой заприметил открытую дверь в квартиру?       А еще больше хочется узнать, что случилось-то. Парень же должен это и сам понимать. Он же не какой-то типичный обдолбыш из Сыпры, он, блять, нормальный парень. Что могло произойти у него такого, что он начал так спиваться среди недели?       Я снова вздыхаю и направляюсь на кухню, дабы присесть там и покурить. И когда я захожу на кухню, то хочется уже сейчас разбудить парня, дать ему пощечину и спросить: «Какого хуя»?       Кухня встречает меня мерзотным запахом курева и перегара. Пепельница на кухне забита окурками, даже более, окурки валяются и рядом с ней, на столе. Ему было лень даже окурки из пепельницы в мусорку стряхнуть?       Хуй с ним с окурками, вся кухня была в бутылках. Серьезно, вся. Он решил коллекционировать бутылки из своего запоя? Бутылки были на полу, на столе, на подоконнике, на кухонных шкафчиках. Стояли и валялись где попало.       Я не знаю, что во мне играло сильнее — раздражение с того, что парень, на которого я возлагал какие-то, непонятные мне же, надежды, их не оправдывает, или же удивление. Я правда был удивлен тому зрелищу, которое застал. Это совсем не то, чего я мог бы ожидать от пидорка. Хотя, о чем я. Я почти не знаю этого парня. Я не знаю, что у него на уме.