Сыворотка правды

      — Ну и что мне с тобой делать?       Мужчина в возрасте посмотрел на меня взглядом уставшим. Я видел, что он очень старался изобразить нотки недовольства, но у него не выходило. Он явно не хочет заморачивать себе голову подобными вещами. Весь его стол был завален бумагами, что говорило о том, что у него есть куча другой работы, и ситуации ему встречались куда более интересные и серьезные, чем та, с которой я оказался здесь.       Я молчу, смотрю в глаза мужчины в форме внимательно и уверенно, показывая, что мне без разницы, что он будет со мной делать; жду своего приговора. Только сейчас на его лице можно разглядеть искреннее недовольство. Кажется, его раздражает то, что в моем взгляде не читается укор совести. Он отворачивается и делает задумчивый вид. Затем тянется одной рукой к другой, расстегивает пуговицы на манжете своей рубашки и аккуратно закатывает один рукав, под которым скрывались наручные часы. Окидывает их взглядом, тяжко вздыхает.       — Ты понимаешь, что из-за тебя человек оказался в больнице?       — Я здесь ни при чем, — чуть ли не закатывая глаза, говорю я.       — Хочется в это верить, — он начинает перебирать бумаги, которые разбросаны по его столу, в поисках нужной. — Да только твои дружки, все четверо, оставили свои показания не в твою сторону, — он делает небольшую паузу, продолжая рыться в бумагах. — Знаешь, что тебя спасает? То, что в остальном все их показания отличаются друг от друга. И что лишь у тебя одного чистое дело, — он наконец находит, что искал, и кладет перед собой бумагу, внимательно ее разглядывая, бегая глазами по иероглифам.       Я жду, что же он все-таки скажет в заключение; разглядываю кабинет со взглядом скучающим. Мне пятнадцать, и я впервые в полицейском участке. Происходящее ни разу не заставляет меня понервничать или как-то побеспокоиться, подумать о том, что мое присутствие здесь — не есть хорошо. Я знал, на что иду. Конечно, попасть в участок в мои планы не входило, но, тем не менее, так и должно быть. За плохим поступком должно следовать наказание, я был пойман и наказание сие должен понести. Если оно, конечно, будет.       Я не виноват, что человек оказался в больнице, но я был соучастником виновников. Виновников, которые в этом самом участке были уже не раз. И, возможно, за счет этого участковый идет мне на уступок.       — Честно скажу, я не хочу с тобой возиться. Этим парням все равно придется отвечать, в силу возраста и в силу того, что двое из них вообще были на условном сроке, — он тяжело вздыхает и тянется за еще одной бумагой, после начиная на ней что-то чиркать. — Ты слишком молод и связался не с той компанией, я понимаю. Давай ты хорошо над этим подумаешь и пообещаешь мне впредь быть тише воды, ниже травы?       Он протягивает мне бумажку, на которой написано: «социальная реабилитационная лекция … до 50 часов».       — Помни, что здесь могла бы быть надпись «условное осуждение».

///

      — Юта!       Я резко дергаюсь, когда слышу свое имя. Передо мной такая привычная белая стена кабинки туалета, слева сам туалет, справа дверь.       — Блять, — недовольно вырывается у меня, после чего я пытаюсь нащупать в кармане брюк телефон.       — Юта, ты здесь?       — Да здесь я, здесь, — я говорю тихо.       Экран телефона плывет перед глазами, я потираю их и еще раз пытаюсь всмотреться во время. Блять, сейчас перемена. Я проспал первую пару в туалете. Еще и сны дурацкие в придачу. Ну, хотя бы не блевал.       — Откроешь? — спрашивает Сычен за дверью кабинки.       Я лениво тянусь к металлической задвижке, отодвигаю ее и дверца кабинки чуть приоткрывается. Сычен дергает дверцу на себя медленно и входить не решается. Виднеется лишь его макушка; он аккуратно заглядывает вовнутрь кабинки с видом совсем уж нелепым. Я смотрю в ответ на него недоуменно. Хули он делает, че просто не зайдет?       — Все хорошо? — спрашивает он.       А по мне видно, что не очень? Ну, блин.       — Тебе особое приглашение нужно или че? — игнорирую я его вопрос, ибо меня бесит, что парень так и продолжает стоять, лишь заглядывая вовнутрь кабинки.       После моих слов он все же заходит, ничего не говоря. Очень вовремя — слышатся чьи-то голоса, повалили и остальные студенты.       — Че приперся? — спрашиваю я слегка устало.       — Как ты всегда сюда так быстро приходишь? Такое ощущение, что у тебя здесь пары проводятся, будто сидел тут и никуда не уходил, — Сычен явно в настроении, чуть улыбается, выглядит довольно бодро и свежо, в отличие от меня.       Я чувствую себя помятым, уверен, что так же и выгляжу. Могу сейчас только мечтать о том, чтобы так сверкать и улыбаться, как пидорок.       — А я и сидел здесь, — в ответ вопросительный взгляд.       — То есть? Что ты тут делал?       Я лишь махнул парню рукой — проехали, забей. Сил нет рассказывать о том, что я всю ночь не спал и из-за этого меня вырубило прямо в туалете, когда я тут решил перед началом пар покурить.       Я потянулся за пачкой сигарет, которая валялась на полу недалеко от меня — привычка класть пачку рядом с собой, когда знаю, что выкурю еще одну, прежде чем уйти.       — Так вот, чего я приперся, — бодро начинает парень, но быстро и резко замолкает.       Я подкуриваю и смотрю на парня в любопытстве, потому что правда любопытно, хули он приперся и чего это он такой жизнерадостный сегодня. Парень выглядит задумчивым, словно пытается сформулировать то, что вертится в его голове. Мой взгляд падает на то, как он опять в своей привычной манере кусает свою пухлую нижнюю губу. Я хочу ударить его по губам, честное слово. Прекрати это делать, блять. Это так… по-бабски?       Я мысленно вздыхаю и стараюсь не заострять на этом внимания. Еще мне, блять, не хватало заострять внимание на губах парня. Меня не должно такое волновать.       — У меня накопилось много долгов по двум предметам, мне нужно закрыть их, иначе, мне уже делают предупреждения, что могут не допустить с таким раскладом к зачетам. Мне нужна помощь, — парень смотрит на меня внимательно, с долей надежды в глазах. — Я не могу разобрать самостоятельно некоторый материал. Ты можешь немного позаниматься со мной? Мне не к кому обратиться с этим, кроме тебя.       Я задумался. Хорошенько так задумался над его просьбой.       Стоит признать хотя бы самому себе — я не прочь провести с парнем время, думаю, позаниматься с ним было бы довольно интересно, и это хорошая возможность узнать его получше. Но, с другой стороны — оно мне надо? Нихера оно мне не надо. Тратить свое личное время на этого пидорка? Да, он мне интересен, да, мне приятно с ним разговаривать, черт подери; он не нагнетает, он не портит атмосферу, когда врывается в мое личное пространство, в мою жизнь, в кабинку туалета, в котором я торчу постоянно. С ним мне приятнее находиться, чем с кем-либо другим, но…       Ой, блять, да хуй с ним.       — Хорошо, — соглашаюсь я.       Вообще-то, далее в моих мыслях должно было последовать что-то вроде: «Но, не смотря на это все, плевать я на него хотел и, уж тем более, на его проблемы. Какого черта я должен тратить свое время, чтобы помочь ему?» и, может, еще несколько минусов сего согласия. Но в итоге после перечисления положительных сторон, если это можно так назвать, мой рот словно сам открылся и выговорил ответ парню.       Наблюдать за лицом Сычена после моих слов было крайне увлекательно. Вначале оно было настороженным, будто для него мой отказ будет крахом. Затем брови в изумлении поднялись вверх, а глаза расширились, словно согласия он тоже не ожидал. А потом на лицо медленно начала налезать радостная улыбка.       — Спасибо, — ласково проговорил парень, расплываясь в улыбке.       В голове всплыл образ Сычена, когда я встретил его впервые — он выглядел побитым жизнью, несчастным и разбитым, отчего действительно хотелось смеяться во весь голос с его прозвища. Что уж говорить о том, как он выглядел, когда встретил тюльпанчика, когда ревел вовсю. Когда блевал, после того, как каждый день упивался. Когда повышал на меня голос, предъявляя мне, что я не лучше.       Я вдруг осознал, что я привык видеть этого парня довольно с пассивным настроением. Что вот эту искреннюю и радостную улыбку я видел у него лишь однажды — тогда, когда он начал глупо смеяться с того, что я сказал ему, что меня ударил уебок, похожий на булку.       Этот парень такой простой и эмоциональный… Но только улыбается он так редко. А стоило бы ему делать это почаще.       — Тебе идет улыбка, — вырывается у меня.       — Что? — улыбки и след простыл; сплошное недоумение на лице.       — Ничего, — ворчливо отвечаю я, понимая, что следовало бы держать язык за зубами. Но потом все же открываю рот снова, решив, что нет, лучше бы ему объяснить, а то это звучало вообще пиздецки странно. — Ну, знаешь, есть люди, которые когда улыбаются, как идиоты последние выглядят. Улыбка без причины — признак дурачины, как говорится. Так вот это не про тебя. Ты редко улыбаешься. А без улыбки у тебя рожа жалкая. Улыбайся, короче, почаще.       Боже, что я несу?       Послышался звонок на пару. Я чуть ли не вскакиваю, чтобы свалить побыстрее после такого. Я хочу вырезать этот момент из своей памяти.       Сычен встает следом за мной, он ничего не отвечает мне на сказанное. Слава Богу.       Всю пару я прокручиваю в голове то, что я сказал пидорку в туалете, и хочу биться головой об парту. Пиздец, да кто такие вещи вообще вслух говорит? Еще и чтобы парень парню? Еще и парню, который я, блять, знаю, что по парням?       Я хочу ударить самого себя за произошедшее, честное слово.       Я просто, блять, не знаю. Я просто правда об этом подумал. Мы всегда думаем о многих вещах непроизвольно. И я привык быть честным, прямо говорить о том, о чем думаю. Просто, сука, обычно я не думаю о таких вещах. Лучше бы уж тогда сказал ему, чтоб он перестал свои губы кусать, а не вот это вот, блять.       Всю пару я злюсь с самого себя же. Я как-то совсем расслабился рядом с этим парнем. Я чувствую себя рядом с ним уж слишком просто и свободно. Чересчур. Хочется повернуть время вспять, дабы изменить события. Я боюсь того, как пидорок может воспринять мои слова. Я боюсь, чего он там в своей башке навоображать может.       На следующей перемене парень приходит в туалет снова. Мне не хочется ему открывать. Хочется сделать много шагов назад и отгородить себя от него. Ни к чему хорошему это все не приведет, вот я, блять, нутром чую, что не приведет.       Только я уже согласился на то, чтобы позаниматься с ним, и, почему-то, свои слова обратно брать тоже не собираюсь.       — Почему ты так легко согласился? — спрашивает он, снова сидя напротив меня в той же самой кабинке.       — Я не легко согласился. Я подумал прежде, чем согласиться.       Лучше бы я над другими вещами подумал прежде, чем произносить их вслух.       Как бы то ни было, естественно, что вот этот вот уебищный момент, который меня терзает, мы не обговариваем. Сычен рассказывает в чем заключаются его проблемы с учебой; мы договариваемся, что вместе пойдем к нему в четверг после пар, а дальше посмотрим. Ибо из-за того, что он работает, времени на занятия не так-то много. Он предлагает, чтобы я приходил к нему по вечерам, как он закончит работу, но я этот вариант сразу отвергаю. В жопу. Он еще заканчивает работать так поздно, оказывается. Не собираюсь я к нему в такое время ездить. Потом еще домой хрен знает как добирайся, ага, сейчас. К себе в хату я пидорка тоже не собираюсь пускать, ну нахуй. К тому же, в это время я обычно направляюсь в Сыпру, и мне никак не хочется променивать свои прекрасные вечера в притоне на учебу с пидорком.       — Я попробую договориться о том, чтобы поменяться с кем-нибудь сменами, взять отгул на выходные. Думаю, это вполне возможно, — говорит Сычен после моего заявления, что на выходных я обычно свободен.       В мою голову начинает закрадываться все больше и больше сомнений по поводу моего согласия.

***

      — Так, все, съебывай, — я с недовольным видом прохожу в свою комнату.       — У тебя очень удобная кровать, не хочу, — лениво тянется американец, а после натягивает на себя мое одеяло выше, скрывая свою наглую кошачью морду от моих глаз.       — Я серьезно, проваливай.       Да как я вообще такое допустил?       Я поперся к Джонни за ключами на адрес, который он мне скинул, а оказалось, что он на какой-то тусовке. Причем, на нормальной тусовке — в классном клубе, с хорошим алкоголем, хорошими девочками, хорошей музыкой. Не удивительно, почему в Сыпре Джонни не видно — он привык ходить в более элитные и приятные места, куда люди приходят, чтобы расслабляться и веселиться. То есть, на самом деле веселиться, а не так, как это происходит в Сыпре. В Сыпру люди ходят, чтобы убиваться всячески: от травли организма до простого убийства времени; ходят туда по привычке, потому что знают, что там им место, этим людям. Круг лиц туда ходит определенный — мерзкий и противный. Погано то, что я туда отлично вписываюсь.       Но пусть я завсегдатай притона, вчера лишним я себя не почувствовал и брал свое от возможности. А какую деваху я вчера трахнул, черт, ее надо видеть! И я очень хотел бы привести ее домой и повторить все. Но…       Но что-то пошло не по плану и под утро я вернулся домой вместе с Джонни. Я вернулся с осознанием, что начинаю трезветь, и лишь с двумя пунктиками в голове, первый из которых «принять душ», второй — «добраться до пар». Именно это я и сделал, пока америкашка просто завалился спать на мою кровать, где я его и оставил, в то время как сам ушел.       И сейчас, на трезвую голову, я не вижу ничего привлекательного в том, что этот мудак валяется на моей кровати. Даже больше — я начинаю злиться. На себя, на свою оплошность, что допустил такое, хотя мне это вовсе не по нраву. И на гребанного Джонни тоже, который себе это позволяет.       — Я так не хочу домой, — он приспускает обратно одеяло и смотрит на меня взглядом жалостным.       — Это твои проблемы.       — Можно я хотя бы до вечера у тебя посижу? До ночи, желательно, — я в изумлении приподнимаю брови.       — Нахуя?       — Я не хочу вставать с кровати, — скулит он. — А если серьезно, то если я вернусь домой ближе к ночи, то меня пожалеют и не выставят на улицу.       — Чего? — не понимаю я, что за глупости он несет. — Кто?       — Вэнди, моя девушка. Мы живем вместе.       — Твоя девушка? Поэтому ты вчера угощал напитком и прижимал к стене ту блондинку?       — Поэтому я не хочу возвращаться сейчас домой. Она закатит истерику на тему того, где я был ночью и выставит меня за порог.       — И правильно сделает. Давай, выметайся.       — Ты такой бездушный, — протягивает Джонни, но с кровати все-таки начинает подниматься.        — Это прилагательное больше тебе подойдет, — я подхожу к шкафу, чтобы достать оттуда свою домашнюю одежду.       — Почему? — парень еще недолго сидит, будто пытается прийти в чувство, а далее встает и подходит к стулу, на котором висят его штаны, да начинает их натягивать.       — Ты изменяешь своей девушке, чувак. По отношению к ней это, как минимум, отвратительно. Знаешь, какими горькими слезами она будет убиваться, когда узнает об этом? А она узнает. Все тайное рано или поздно становится явным, — говорю я, думая в это время о Сычене. О том, как тюльпанчик ему изменил.       — Дай угадаю, тебя ловили на измене? — чуть посмеивается американец где-то на другом конце комнаты, пока я расстегиваю пуговицы на своей рубашке и в его сторону не смотрю.       — Я никогда не состоял в отношениях.       — И не надо. Отношения для хуесосов. Такое дерьмо, Боже, упаси, — угрюмо говорит парень. — Да плевал я, если она узнает. Давно нам уже расстаться пора, — парень, уже одетый, двигается в комнату коридора.       — Почему ты не бросишь ее сейчас, если тебе плевать на нее? Зачем надо доводить это до критичного момента? — громко спрашиваю я, напяливая на себя домашние шорты, чтобы парень в коридоре меня слышал.       — Да я из-за хаты все не решусь ее бросить. До того, как мы с ней съехались, я с другом жил, делили квартплату напополам. А сейчас он уехал, и если она меня выставит — мне же даже идти некуда, — я цокаю этим словам и выхожу в коридор. — Муторно все это, понимаешь? — обращается ко мне Джонни и за кроссовком вторым тянется. — Это вообще, знаешь ли, сложно, когда вы живете вместе — просто так взять и разойтись. А тут мне прямо-таки подготовиться надо, все обдумать, жилье себе найти, снять, вещи перевезти. У меня совсем нет на это времени, — словно себе в оправдание вставляет американец такое нелепое. — Вообще, думаю, друг вернется, с ним поговорю, чтоб мы снова съехались, тогда и брошу ее. Пока и так нормально, — говорит он в заключение.       — Ну и ублюдок же ты, — сухо говорю я.       — Не думал, что ты будешь так осуждать подобное, — фыркает он.       «Я тоже», — проносится у меня в мыслях, но вырывается совсем иное.       — Конечно, я ведь по мнению всех тоже полный ублюдок, которому, блять, только и в кайф творить всякую аморальную хуйню, — я раскидываю руки в стороны, выражая свое возмущение.       Меня не то, чтобы это задевает, это не то, чтобы далеко от правды… Но как-то меня это заебало, да подобное вырвалось из моих уст.       — А что, это не так? — усмехается Джонни.       — Так, но бывают и исключения. И твое отношение сейчас к происходящему — полное говно, чувак.       — Как скажешь, — парень машет мне рукой, разворачиваясь и направляясь к двери. — Удачи.       Джонни скрывается за входной дверью, к которой я подхожу после, чтобы повернуть ключ в замке; иду в комнату и плюхаюсь на свою кровать, накрывая себя одеялом, дабы погрузиться в глубокий сон, который мне так необходим, да мысли не дают это сделать.       Измена — это не та вещь, о которой я когда-либо задумывался. Это то, что меня никогда не касалось, так и думать о таком смысла не видел. Если спросить меня, мог бы я изменить, я не смогу дать ответ, просто потому что не могу даже представить себя в отношениях.       Когда я узнал, что пидорку изменили, да, в мыслях пронеслось, что тюльпанчик мудак, но и ничего такого я в этом не видел. Парень просто поступал так, как ему по нраву, думал о том, что пидорок ему не нужен; думал о своих чувствах, а не о чужих. Для меня это тоже нормально — думать только о себе, поступать так, как мне нравится больше, не заморачиваясь о том, что думают и чувствуют в этот момент другие.       Но кое-чего я в этой ситуации все же не могу понять — в чем трудность сообщить человеку, что он тебе не нужен? Наплевать на чувства человека и наплевать на них, но не дать ему даже знать об этом — это разные вещи. Зачем строить эту иллюзию, будто у вас все хорошо?       «Муторно все это, понимаешь?»       Муторно тебе, идиот, будет, когда она узнает правду о том, что ты налево ходишь и сожжет твои вещи. Ты же сам себе проблем больше делаешь тем, что творишь. Ты же сам себя дураком выставляешь с таким отношением, а не свою девушку. А еще мудаком полным и мразью в придачу.       Все воспоминания о том, как Сычен плакал, вдруг становятся какими-то оправданными. Если тюльпанчик вел себя как этот америкашка, то понять Сычена можно еще как. Это отвратительно, когда человек, к которому ты питаешь теплые чувства, так с тобой поступает — за спиной говорит такие некрасивые в твою сторону слова и топчет ваши отношения в грязь своими действиями, но только ты сам об этом не знаешь до самого конца. А узнаешь так, словно тебя в эту самую грязь окунули с головой. «На, смотри, что я сделал с нашими отношениями и твоими чувствами» — примерно так приходит новость об измене.       Для себя я могу в этой ситуации сделать лишь один вывод, ибо не думаю, что измена меня когда-нибудь и как-нибудь коснется (планирую помереть в одиночестве, ибо да — отношения для хуесосов, тут Джонни прав) — лучше всего говорить правду. К черту сладкую ложь, лучше принять горькую правду. Потому что иначе, после сладкого, горькая правда будет не просто горькой, она будет навзрыд многострадальной. Честность и прямолинейность лучшие качества людей и хорошо, что у меня они есть. Не каждый умеет говорить то, что думает, а зря — это облегчило бы многие ситуации, многие драмы, которые устраивают себе люди. Может, это было бы причиной многих проблем, потому что люди далеко не всегда думают вещи хорошие, но я не верю в ложь во благо. Ложь остается ложью. Когда тебе лгут, ты словно за занавесом, на котором изображено то, что ты желаешь видеть. Но это просто картинки — это не реальность, так какой смысл имеет этот занавес, на который ты смотришь? Никакого. Ты просто смотришь на желаемое, но ты никогда это не испытаешь и не попробуешь по-настоящему.       Отстойно.       Было бы куда лучше, если бы всем людям дали сыворотку правды. Ох, как весело бы сразу же стало без всего этого ежедневного лицемерия. А главное, как просто все бы было. Вначале бы было много проблем, но потом люди бы все равно привыкли принимать правду, которая теперь всегда с ними. Перестали бы обижаться на плохое и принимали бы истину такой, какая она есть. Хотел бы я родиться в таком мире, он идеален для меня. Горький мир правды, но зато ценный — ведь каждый может быть самим собой.       Засыпаю я уже с глупыми мыслями о фантастике, помимо которых в голове проносится только то, что моя постель пропахла Джонни, и это просто отвратительно.