Сыворотка правды

      Я все проебал. Цепляться больше не за что.       Глядя мне в глаза, Сычен повторил, что желает, чтобы я исчез из его жизни, ушел раз и навсегда.       Все, что он говорил, словно все больше и больше разбивало меня. Каждое слово едко пронзало сердце, душу, все хорошие чувства, которые я испытывал, всякую надежду.       Я не мог выдавить из себя ни слова. Я не знал, что я еще могу сказать и сделать, все слова исчезли из моей головы, только я почувствовал, что надежды больше нет. Сычен ясно дал знать о том, что услышал меня, о том, что понял и что думает. И что у меня нет ни шанса на то, чтобы все исправить.       «Ты все разрушил»       Осознавать потерю того, что мне стало таким дорогим, оказалось невероятно больно. Невыносимо. Еще больнее понимать, что я сам же виноват в этом и не могу ничего исправить. Совсем ничего.       Настроение паршивое. Я пытаюсь отбросить от себя все чувства подальше. Пытаюсь смириться — только это и остается. Выхода больше нет. Я сам все загадил. Я и заслужил остаться ни с чем.       Да только не так это просто, как кажется.       Жизнь стала такой, какой была до появления Сычена. Сыпра, травка, выступления, снова травка, тишина и спокойствие в стенах моей квартиры. Только теперь слова тишина и спокойствие заменяются на одиночество и тоску. Я отвык от этого. Это уже не мои привычные будни, это уже не стабильность, которую я любил. Все это уже осталось там, давно, в прошлом. А сейчас меня это убивает.       Мне жалко на себя смотреть — такого побитого, во всех смыслах, и расклеенного. Но, блять. Я чувствую себя непривычно теперь, вернувшись в ту стабильность, которая была у меня ранее. Моя жизнь поменялась за последние месяцы — я привязался к этому, я полюбил это. И сейчас все не то. Дома находиться непривычно, неуютно и даже противно. Тишина словно давит на меня. Давит, заставляя прочувствовать, что я остался один. Совсем один, когда теперь мне это одиночество, покой, эта прежняя стабильность, нахер не нужны.       С каждым днем все более тошно, дома находиться невозможно. И чем больше времени проходит, с утром каждого дня, я понимаю, что нет, я не привыкаю к этому, наоборот — мое эмоциональное состояние только больше рушится. Здесь даже играет больше не столько сам Сычен, сколько меня начинает сковывать мое положение. Я забыл, что это такое — быть одному. Я привязался к чувству обратному.       Мне мерзко каждый раз, как только я переступаю порог своей квартиры. Когда эта темень и тишина, в которые она погружена, застают меня врасплох. Я все время думаю: «Так и должно быть, Юта. Очнись. Выбрось все из головы. Разве это не то, что было у тебя всегда? Так и должно быть. Тебе ведь никогда не нужно было большее. Тебе ведь всегда это нравилось. Успокойся. Успокойся, ты все равно не заслуживаешь большего».       Мне мерзко каждый раз, когда я просыпаюсь. Когда я обнаруживаю, что Сычена нет рядом, сопящего на матрасе с приоткрытым ртом и растрепанными волосами. Нет, конечно, я никогда не засматривался на него в такие моменты, и никогда у меня не было никаких «больших» мыслей в его сторону. Ну, сопел он рядом и сопел. Я просто привык к этому, просто воспринимал это нормально и не более. А теперь каждое утро вспоминаю это и думаю, что вообще-то, это выглядело мило, что ли. Да хер его знает, как это выглядело, но эта картинка с воспоминаниями вызывает легкую улыбку и осознание, что мне этого не хватает, и я был бы очень рад видеть его сейчас таким. Видеть его рядом. А после, когда вспоминаю, что этого никогда не будет больше — улыбка постепенно слезает с лица. Тяжкий вздох. Беру себя в руки, нахожу силы. Все нормально. Как привык к Сычену, так же сейчас и привыкну к жизни без него. Большое дело.       Да. Большое.       Я не могу даже отвлечь себя ничем. Я не знаю, чем мне заниматься, когда я дома. Настроя нет ни на что. Пытаюсь отвлечь себя какими-нибудь проектами, ищу что-нибудь интересное в интернете — не лезет ничего. Не могу сосредоточиться. Тексты — так же. В голове пустота, лишь томление.       В конце концов, я просто стараюсь проводить как можно меньше времени дома, как можно больше торчу в Сыпре. Хоть просто сижу за стойкой и ничего не делаю.       Дни стали какими-то тусклыми и серыми. Скучными. Ощущение, что они и раньше такими были, просто опять же, я был привыкший к этому.       В душе тоска, которая не покидает меня ни на секунду. Все не такое, какое должно быть, какое мне нужно. Хочется себя куда-то деть от этого, что-то с этим сделать. Но куда и что — черт его знает. Опять же, остается только смириться.       Снова и снова повторяю себе, что ничего. Я привыкну. Так пройдет день за днем и все снова встанет на свои места, будет таким, каким было, и я вновь буду это воспринимать нормально. У Сычена будет жизнь лучше, нежели рядом со мной, таким ебланом, а я буду здесь — среди отбросов, наркоманов, каждый день укуриваясь. Во всяком случае, это мои планы на ближайший год. Так и должно быть. Мы слишком разные, чтобы связывать себя хоть какими-то отношениями. Как, блять, вообще получилось, что мы сдружились? Хуй его знает. Думаю, отношения — такая штука, которую не предугадаешь. То сближаешься с теми, с кем, казалось, что это невозможно. То тебя предают те, на кого ты и подумать никогда не мог.       И сейчас понимаю, что самое хуевое в отношениях с людьми то, что они тебе никто. Ты не можешь к себе привязать человека. Ты не имеешь никакого права лезть в его жизнь, если он того не хочет. И все, что вы построили, может в момент рухнуть, а вернуть утраченное может быть не просто тяжело — невозможно.       Все-таки, хорошо было, когда я ни к кому не привязывался. Это было правильным решением. Цепляться за кого-то — отстойно. Вот так вот тосковать по кому-то — ужасно паршиво. Но мне придется через это перешагнуть. У меня нет другого выбора.       Нужно лишь время.

***

      — Почему Сычен перестал приходить? — спрашивает меня Донхек, когда мы сидим за барной стойкой.       — Спроси у него сам.       — Спрашивал, он сказал, что ему просто не хочется.       — Зачем тогда у меня спрашиваешь? — фыркаю я, делая глоток из стакана.       — Мне кажется, или вы перестали видеться? Я заметил, что он всячески начинает убегать от тем, которые касаются тебя. Когда я был у него после той драки, он сказал мне, что вы все между собой решили. Только я как-то не додумался спросить, что именно вы решили? Я подумал, что все хорошо, но что-то не похоже…       Я молчу, Хек не отводит от меня взгляда, в надежде, что получит ответ. Но понимает, что и от меня он не дождется его, после чего с видом недовольным тянется к своему стакану, но выводы для себя явно какие-то делает.

***

      — У вас слишком много недочетов в оформлении. Я не могу поставить вам отлично, — говорит преподаватель и тянется за моей зачеткой, которая лежит на его столе в раскрытом виде.       — Что? — удивляюсь я. Преподаватель поднимает на меня тяжелый взгляд и чуть вздыхает.       — Я могу поставить вам неявку, вы можете исправить курсовую работу и прийти на пересдачу, если вам так нужна другая оценка.       — Вы снижаете мне оценку и предлагаете перепечатывать работу из-за ненужных, по вашему мнению, курсива и жирного выделения? Вы серьезно?! — повышаю я голос, не готовый мириться с такой хуйней. — Почему же данные вещи не были в методическом материале прописаны, если это так важно?       — Потому что вы заканчиваете четвертый курс. Предполагалось, что вы знаете о данных вещах и что нет необходимости прописывать это.       — Да, это моя не первая курсовая работа. И в прошлый раз никого курсив в работе не смущал, знаете. Посмотрите, — я хватаюсь за уже сданную курсовую работу какого-то одногруппника, очевидно, который защищал свою работу до меня. На ней оценка, которую преподаватель хочет поставить мне. Я начинаю по-быстрому пролистывать чужой курсач, комментируя. — Здесь даже содержание неправильно оформлено, отсутствие оформления иллюстративного материала. Не подразделено на подглавы. Так, подождите, — по-быстрому вчитываюсь я в текст. — Да тут же все из интернета просто скопировано! — Ненадолго поднимаю я возмущенный взгляд на преподавателя, который смотрит на меня с усталостью. — Здесь все просто скопировано из интернета, нет бы хоть своими словами переписать! И даже без ссылок в тексте! Просто налил в работу кучу воды! Неправильно оформленный список литературы, — добираюсь я до последней страницы. — И интернет-ссылок уж явно поменьше, чем было использовано на самом деле. И простите, — кладу я работу на стол, — моя работа заслуживает такой же оценки? Вы видите разницу?       — Я вижу разницу, — снова тяжко вздыхает он. — Но я не могу поставить вам отлично до тех пор, пока работа не соответствует всем стандартам. Эти работы не будут лежать у меня в столе, мне также нужно будет их дальше сдавать в администрацию. Что мне вам ставить? — подытоживает он наш разговор.       — Неявку, — нервно выпаливаю я, забирая свою работу с зачеткой со стола.       Из кабинета выхожу, громко дверью хлопнув. На меня ошарашено смотрит огромное количество глаз, которые ждут своей очереди. Видят, что курсовую работу я держу в руках, понимают, что, значит, я не сдал. Со злобным взглядом, быстрым шагом направляюсь вперед по коридору, слыша за спиной многочисленное перешептывание. Бесит.       Бесит все. Я злой и хочется куда-то это выплеснуть, да уебать кому-нибудь.       И вел бы я себя поспокойнее с преподавателем, да только раздражает осознание того, что все через жопу. Это первый семестр, когда меня ждет пересдача. А теперь еще и две сразу, так как на один из зачетов я на самом деле не явился. Да что за хуйня в жизни творится?

***

      — Туалет там, если что, — хмыкает Хансоль, стоит мне подойти к барной стойке после выступления.       — За столько лет я выучил, где здесь туалет, спасибо, — пренебрежительно бросаю я в ответ, усаживаясь за стойкой.       — Мало ли, — пожимает он плечами.       — Налей чего-нибудь, а.       — Ты укурен. Стоит ли?       — Наливай уже, — угрюмо произношу я, Хансоль смотрит недовольно, но за бутылкой тянется.       — Хочешь поговорить? — спрашивает он, когда снова поворачивается ко мне, открывая бутылку.       — Чего? — недоуменно и чуть презрительно.       — Ты уж извини за прямоту и за то, что лезу, — чересчур тактично начинает он, наливая виски в стакан. Я с небольшим любопытством и удивлением ладонью щеку подпираю, слушая внимательно. — Но ты сам не свой в последнее время. Я имею в виду, в последние несколько месяцев, — ставит он передо мной стакан и внимательно смотрит на меня, о стойку с другой стороны опирается. — Ты и сам понимаешь, что изменился. Я знаю тебя несколько лет. Ну, как, знаю… Ты нихуя не позволял никому знать о себе лишнего. Ты никогда к себе никого не подпускал. Вальяжно расхаживал тут сам по себе, делал, что хотел. Пользовался бабами, трахал их в туалете, а они только рады были подставить свою пизду такому ублюдку с красивым лицом и голосом, — не может не сказать он, все еще припоминая мне наш с ним конфликт. — Творил всякую хуйню, совсем не заботясь о последствиях, никогда не следил за своим языком. А тут вдруг — оп, и притих.       Хансоль украдкой смотрит на подошедшего мужчину, который кладет купюру на стойку. Тот просит налить ему водки, и Хансоль, забирая купюру, тянется за нужной бутылкой да продолжает говорить. Я смотрю на него неотрывно, четко ловлю каждое его слово.       — Где твой пафос, Юта? — усмехается он. — Где это чувство независимости, которым от тебя веяло? Осталось только мудачество, которое у тебя заложено, наверное, с рождения, что его никак из тебя не выбить. Но ты стал более уравновешенным. Вдруг начал находить общение с людьми, — в голосе малые нотки восторга с примесью удивления.       Ставит стакан перед мужчиной, который тот залпом выпивает, рожу корча, а потом ухая громко, пустой стакан оставлет да направляется куда-то в зал. Хансоль возвращается в прежнее положение, становится передо мной.       — Я словно с новым человеком познакомился. Это прямо открытие, что ты можешь не только смотреть на всех сверху вниз, дерьмом поливая, а нормально разговаривать и даже ценные советы давать. Блять, да ты себе друга нашел! Не так, как с Куном было — что он лип к тебе, как те телки, только уж хуй знает по какой причине, а ты его продолжал с говном мешать, а нормального друга. К которому ты сам инициативу проявляешь. Я когда увидел, как ты улыбаешься впервые — да меня чуть инфаркт не хватил, как я охуел, а после прищурился, думая, это точно ты тут сидишь? И знаешь, к чему я это все? К тому, что это классно. Классно, что ты стал чуточку лучше, более социальный, радостный, что ли. Ты не такой, как все эти люди, — головой кивает, взгляд бросая на зал. — И было приятно видеть, что ты меняешься в лучшую сторону, потому что тебе не место здесь. Здесь все себя гробят. И ты себя здесь гробил, хотя был выше них с самого начала. И в один момент мне показалось, что ты перестал это делать. А что я вижу теперь? Теперь я опять словно вижу перед собой другого человека. Опять ведешь себя как волк-одиночка. Только уже не высокомерный, совсем не свирепый, а несчастный. Будто тебя твоя стая погрызла. Ты сидишь здесь, будто не зная, куда себя еще деть. Я не прав?       Хансоль замолкает, а я щеку изнутри прикусываю нервно, слово вставить свое не могу, да и не знаю, какое. Он прав. Во всем прав. И это напрягает даже чуть, опять напрягает чувство того, что Хансоль тут всегда, он тут все застает, все видит. Этакий наблюдатель — сам роли никакой не играет, но всегда присутствует в окружении, лишь изредка вставляя свое слово. А сейчас врасплох застает, только зачем ему это?       Я к стакану своему даже не притронулся, внимательно слушая парня. Только сейчас чуть очнулся и тянусь к карману за пачкой сигарет.       — Почему Сычен больше не приходит? — вдруг спрашивает он. — Что произошло между вами?       — Какое тебе дело? — спрашиваю я, прежде чем закуриваю.       — Толком никакого. Просто интересно. Это ведь он, да? Он вдруг появился тут рядом с тобой — и начались все эти изменения в тебе. Он вдруг исчез — и вот ты сидишь тут, обессиленный и с пустым взглядом. Что же в этом парне такого, что он так влияет на тебя?       — Хотел бы и я знать, — выдыхаю я, создавая клуб дыма, которые в воздухе растворяются в считанные мгновения, да к стакану тянусь, наконец.

***

      — Юта, мне нужно закрываться, — Хансоль чуть трясет меня за плечо, что заставляет меня поднять голову с барной стойки и осмотреться, что дается с трудом. Перед глазами все плывет.       — Отчего-то я всегда был уверен, что тут обязательно кто-нибудь да ночует, — понимаю я, что в клубе вообще никого не осталось, кроме меня и Хансоля. Музыки нет, в клубе стоит полная тишина, и видеть подобное очень непривычно. Я впервые сижу тут до самого утра да застаю такое.       — Здесь ошиваются наркоманы, а не бомжи, — фыркает он.       — Налей мне еще стаканчик, и я пойду, — выдавливаю я из себя.       Чувствую себя дико помятым. Вроде и пьян, но после небольшого дрема за стойкой, вроде и не очень. А хочется.       — У тебя вообще денег хватит, чтобы расплатиться за все выпитое сегодня? — лицо недовольное, руки на груди скрещивает.       — Надеюсь, — тянусь я в карман толстовки за бумажником, достаю оттуда все, что есть, да кладу на стойку. Хансоль смотрит чуть недоверчиво, деньги забирает, пересчитывает. — Так стаканчик нальешь?       — Я все равно не буду тебе ничего наливать уже. Иди домой, — говорит он, возвращая мне пару купюр.       — А ты? — спрашиваю я, еле волоча языком, а после зевая чуть.       — Что я?       — Ты тут останешься?       — Тоже домой пойду, естественно.       — Я думал, ты живешь здесь. Ты же тут постоянно, — объясняю я, почему спросил об этом, хотя, что мой вопрос, что объяснение выглядят несуразно, особенно считая мое состояние.       — В каком-то смысле. Этот клуб — мое все. Все, что у меня есть, — говорит он да направляется в правую сторону, к проходу из бара. Выходит в зал и подходит ко мне, по плечу меня хлопая. — Идем.       — И что же ты будешь делать, когда этот притон закроют? — интересуюсь я, ибо рано или поздно это точно произойдет. Поднимаюсь со стула еле как, чуть ли не падая.       — Очевидно, сяду в тюрьму, — усмехается парень, придерживая меня.       Встав на ноги, понимаю, что я никакущий, стоять на ногах трудно. Более того, о себе вдруг дает знать желудок, в котором начинает происходить что-то непонятное, но очень и очень неприятное. Не то, чтобы болеть начинает, но появляется дискомфорт, а внутри все словно скручивается.       — Блять, — хмурясь, чуть простанываю я, с каждой секундой все больше и больше чувствуя ощущение, что меня вот-вот наизнанку вывернет.       — О, пожалуйста, только не здесь, — Хансоль, кажется, понимает, что мне хочется блевать и помогает мне добраться до выхода в ускоренном темпе, поддерживая меня. Я в своих ногах путаюсь, но пытаюсь контролировать ситуацию, что выходит очень и очень плохо.       Только мы подходим к выходу, я чувствую, что рвота подступает к горлу, в теле жар и слабость, и ровно Хансоль открывает дверь, я в долю секунды чуть двигаюсь вперед и блюю.       Давненько мне не было так хуево.