ardor.

berhana — janet.

Руки Хёка лежат на кожаном руле, и ему кажется, что кожа намертво прилипла к раскалённой под солнцем поверхности. Солнце пытается пробить своими лучами тёмные стёкла солнцезащитных очков, а Квон чувствует, как у него с виска вниз по лицу течёт капелька пота. «Солёная», — думает он, отрывая одну руку от руля (и как только она отклеилась) и поправляя очки на переносице. — Жарко. Чихо касается своего раскрасневшегося лица бутылкой с водой, и Хёк краем глаза видит, как капельки воды на пластике смешиваются с потом парня. Это ни черта не пошло, но Квон вздыхает и облизывает свои губы, чувствуя на них едкую соль. У прав; жарко просто до ужаса, Хёка не спасает даже тот факт, что он расстегнул свою рубашку уже почти наполовину. — Я предупреждал тебя, что тут не Северный полюс. — Кто знал, что в ёбанной Аризоне так жарко. Квон смеётся, закрывая глаза, и чувствует, как испарина оседает даже на его ресницах. Дышать затруднительно, а руки под прямыми лучами солнца легко сошли бы доказательством в пользу того, что прямыми потомками Хёка были индейцы, даже если это было не так. — Used to love me, I used to love you, we had the funk… Чихо с улыбкой пялится на него и выкручивает громкость на максимум. У Хёка уши закладывает не столько от встречного ветра, сколько от музыки из колонок. И ему бы разозлится, надавать по ушам этому дураку краснощёкому, но Квон только смеётся и вторит словам песни: — Goddamn! Хёк закусывает губу, покачивая телом в такт, а У заходится паршивым фальцетом, елозя по сидению и устраивая настоящее светопредставление. Чихо скользит по креслу вверх-вниз, а Квон начинает отбивать ритм по рулю, который с каждой секундой становился всё горячее. — Said I wonder… — Said I wonder… — Why I want love? — I just want love! Чихо смеётся и задевает рукой загорелое плечо Хёка, от чего тот дёргается, выпуская руль из-под рук. За бесконечной руганью У и песней из колонок едва ли можно расслышать смех нерадивого водителя, который, конечно же, продолжал следить за дорогой даже в такой абсурдной ситуации. Квон сворачивает к стоянке, где краем глаза ловит узкую полоску тени, что отбрасывается от высокой плоской вывески с ценами. Машина вот-вот расплавится, а потому Хёк даже дверцу захлопывает ногой; его руки на сегодня уже настрадались. Чихо морщит нос и всё водит бутылкой по лицу, хотя та уже успела стать горячее, чем чай в термосе, валяющемся в багажнике, о котором они сто лет как забыли. У Хёка от жары и усталости заплетается язык, но он всё-таки доносит до продавца мысль, что он хочет сигареты. Заполучив последнюю мятую пачку со стенда, Квон выходит, закладывая руки козырьком над глазами; Чихо сидит на земле в той самой узкой полоске тени и поливает себя из несчастной бутылки водой. Хёк очень хочет ударить этого идиота, потому что бутылка была последней, а где их ждёт следующая колонка — никто не знает. — Ну и что ты делаешь? — Мне жарко. Чихо выплёскивает остатки воды ему в лицо, и у Хёка тухнет только что прикуренная сигарета. Квон шумно вдыхает и выдыхает; раскалённый воздух жжёт ноздри, и он морщит кончик носа. У касается его лица ладонью, растирая влагу по обгоревшей на солнце коже, и касается подушечкой большого пальца обветренных губ. Хёк непроизвольно тянет те в усмешке, а сам слегка бьёт парня по руке. — В чём дело? — Дело в том, что ты идиот. Что мы теперь пить будем? У недовольно хмурится и подхватывает бутылку с земли. Он кидает что-то вроде «я тебе сейчас, блять, оазис откопаю, зануда», а сам идёт куда-то за здание минимаркета, в котором шаром покати, а то бы Квон ни разу не переживал бы. Хёк снова зажимает сигарету между губ, но не прикуривает; и так дышать тошно, а дым от той короткой затяжки до сих пор плёнкой оседает на задней стенке горла. Чихо, конечно же, ничего не находит и возвращается злой, как чёрт. Хёку большого труда стоит подавить усмешку.

***

Квон облокачивается задницей на капот машины и скрещивает руки на груди. У в одиночку набирает все десять пустующих бутылок водой, которая едва заметной струйкой течёт из крана колонки. Уже почти половина двенадцатого ночи, а жара всё ещё висит кисеей над их головами, и Хёк готов поклясться, что ещё немного, и он просто рехнётся, потому что его мозги растекутся по черепушке желе. Чихо швыряет ему бутылку, и Квон едва успевает её поймать. Содержимое моментально выливается Хёком себе же на голову, что, кажется, приводит У в крайнюю степень бешенства. — Какого хуя? — Мне жарко. Квон думает, что самое противное в этом мире — поцелуи на жаре. У них на языках ни капли слюны, и это всё это ощущается до жути нелепо. Горячие и влажные от пота ладони Чихо скользят по его саднящим от солнечных ожогов плечам, и Хёк едва слышно шипит от боли в чужие губы. Его укладывают на капот, и Квон выгибается дугой, чтобы лишний раз не прикасаться спиной к пусть уже и немного остывшему, но раскалённому металлу. Чихо скользит языком по линии его челюсти, ниже, к шее, а Хёк почти слышит, как кристаллы соли с тихим хрустом оседают на чужих губах; это, конечно же, наваждения от жары. Квон закидывает ногу на чужое бедро, сгибая ту в колене и максимально близко притягивая Чихо к себе. Тот шумно дышит ему куда-то в ключицы, а Хёк касается ладонью его влажных и слипшихся волос, слегка ероша те. Жарко так, что плавятся они сами, и суть не в давно уже зашедшем за горизонт солнце.