Ты в моей власти!

И сейчас лететь и лететь… Куда-нибудь далеко. Где не достанут. Проблемы, звуки. Остаться вдвоем только с ним. Он спит. После этого дождя, все промокшие, но настолько счастливые, что подгибались колени, они бежали. Бежали под проливным дождем, забыв обо всем на свете. У нее в голове был абсолютный ветер, пустота и захватывающее с каждой секундой то странное вдохновение, которое охватывает художника при написании новой картины. Он точно знал, что все это ложь. Все в этом мире лишь выдумка, эксперимент созданный Обителью. Мир пороков, эмоций и жизни, настоящей жизни, которая так была нужна ему сейчас, частью которого он всегда хотел быть, но не мог, потому что знал, что это ненастоящий мир вокруг. Но Маринетт… Разве мог кто-то создать ее? Ее улыбку, образ мыслей, глаза. Невозможно. Он не любил, и потому становилось больно, когда он видел эмоции в ее глазах. Чистых и откровенных, смотревших в самую душу. Казалось он использовал ее. Уже второй раз влюблял в себя бедную девчонку, неразабравшуюся в себе. И становилось мерзко. Адриан знал, что будет с ней, и убивал себя за каждую пролитую ею слезинку. Он просто хотел быть рядом, просто видеть ее. Он совершенно не хотел любить. Отвращение к самому себе заполняло душу. Она ведь улыбается. Так чисто, так ярко. И завораживающе смеется. И ему хочется навсегда запомнить эту улыбку.

***

У него волосы красивые. Такого пшеничного светлого цвета. А глаза ярко зеленые, совсем изумрудные, а в них буря и боль. Ураганы эмоций. Хочется эту боль забрать, но он не дает и закрывается словно от пожара, словно проникнуть в его сердце — гибель. Но так хочется, ведь ему так нужно, слишком необходимо, чтобы жить, а с этой болью долго не протянешь, она как шип. Двигаться не дает, забыть не дает, жить не дает, и глаза больше не светятся. Но у него глаза живые, совсем светящиеся, никакого камня. И кажется нет тут никакой загадки. Совсем странно с ним. Совсем сник и иногда улыбается, словно хочет сказать: « Все со мной в порядке, видишь.» Но Маринетт знает, что он лжет. Диван мягкий, он словно тянет к себе, и Адриан спрашивает, весьма откровенно зевнув: — Можно прилечь? Девушка улыбается и через пару секунд отвечает. — Конечно. Маринетт с размаху плюхается на кровать и снова берет в руки недоделанный набросок. Девушка смотрит на Агреста. Похоже спит. И снова вспоминает. Но мысли быстро улетучиваются куда-то и образ Нуара становится совсем расплывчатым. Подозрительное напряженное сопение сзади заставляет обернуться. И как только Адриан оказался за ее спиной? — Кто это? — почти шепчет Агрест, сжимая руки на ее плечах, на которые он так вальяжно облокотился. Маринетт совсем не понимает почему блондинчик так разнервничался. Мало ли людей с пшеничными волосами и зелеными глазами в Париже? И только тут понимает, что ведь и правда похожи. А что если… Ведь набросок так надо закончить, а Адриан слишком подходит по пропорциям лица. — Попозируешь мне? — Дюпен-Чэн слегка щурится, всматриваясь в зеленые глаза. Отблеск страха просвечивается в зеленых глазах, и глаза Нуара вдруг так резко всплывают в памяти. И это они. Точно его глаза. Кота, не Адриана. Но Агрест стоит перед ней. Точно Агрест. Истерический смех рвется из горла. Скетчбук вместе с карандашом падает на пол. И все вдруг становится так ясно, так четко, а пазлы вдруг складываются в единую картинку. Перед глазами одно слово: Вранье. Маринетт качает головой словно умалишенная, а на губах появляется совсем сумасшедшая улыбка. — Это был ты… — девушка поднимает глаза на парня, — Все это время ты притворялся, врал… Как ты мог находиться со мной, когда знал сколько боли причинил… Как ты только мог, — она отворачивается, а из глаз так и лезут слезы непонимания, боли и невысказанных слов. — Я должен был знать, что с тобой, — он отводит глаза и улыбается. — Не лицемерь, Адриан. Хотя бы раз. Или тебе больше по душе имя Кот Нуар? — полуулыбка вновь слетела с ее губ, — Я прошу тебя. Уходи. Из моей жизни навсегда. — Я знаю что должен. Но не могу, — Адриан вновь поднимает на нее глаза, — Просто поверь, я не могу.