Ты в моей власти!

      В груди дико больно. Разрывается сердце на части. Безумные мысли, глупые улыбки, заверения, что все в порядке. Но все не было в порядке. Пустота, оцепенение. И тихий плач в подушку. И снова кошмары. И снова лживые улыбки, заставляющие содрогаться изнутри. Потеря контроля, разума. Ей казалось, что скоро будет нервный срыв. А эмоции выплескивать некуда, и из-за этого вся горечь внутрь идет, отравляя, заставляя душиться слезами ночью. А от него нет вестей. Этот подонок молчит, а сердце разрывается. Он не мог уйти так, он не мог бросить ее, хоть она и просила. А может мог?       Внутри все ноет, болит. Язва в душе где-то застряла. А в горле решетки, не позволяющие дышать. А когда вспоминает его глаза, задыхается так, что теряет сознание. И отец беспокоится. Аля приехала. И в ней столько радости, жизни, что Маринетт плохо, это ей словно пощечину дает.       Подруга не спрашивает, и Маринетт в душе ей благодарна. Потому что слова не помогут, потому что слова застревают в горле. Кто такой Нуар? Кем был Адриан? Что это было для него? Как Нуар мог жить в Адриане, в порой угрюмом спокойном Агресте? Разве это возможно? Голова разрывалась от вопросов. Но нужно просто его увидеть. Просто прикоснуться к нему, дыхание его почувствовать, эти пшеничные волосы потрогать, и тогда все будет хорошо. Тогда сможет жить, сможет дышать… Только, пожалуйста, дайте его увидеть, узнать что с ним все в порядке.

Все было легче, пока ты врал.

***

      У него после месяца раны все не заживают, остаются словно рубцы его сущности. Но это не важно, лишь бы ее не трогали. Потому что боль без нее убьет, если она жива, не чувствуется. А душа сгорает, сердце почти не бьется. Он на это смотрит почти с мазохистским удовольствием, смотрит как разлагается на части. Все тело жжет, он ее вспоминает. И побои легче, и жизнь легче. Только бы с ней было все в порядке. И это как мантра, как наставление, без которого никак, иначе сломается. И верить надо, жить надо. Ради Маринетт.       А он не может побороть свое упрямство, и тело страдает, но это не важно. Кровь — лишь материал, это не важно, не смертельно. Увидеть ее хочется, погладить по голове, смех ее услышать, побродить с ней около Сены, послушать и поговорить обо всем. Извиниться. В последний раз. А потом уйти, потому что он слишком много всего натворил, потому что он жизнь ей сломал. Извинений здесь мало. Если б мог, стер бы ей память обо всем, чтобы она не страдала больше из-за него. И не думала никогда. А ей просто дышать хочется, без спертых внутри, разрывающих тело на части эмоций. Нужен он, чтобы дышать, ведь без него никак. И все что было неважно. Потому что дальше без него никак. Она словно застряла в комедийном шоу: все вокруг смеются, радуются и ее в чувство привести пытаются. Но ей они не нужны, ей он нужен.

***

— Мари! Мари! — Аля до подруги докричаться уже минут десять не может. Та зависла, смотрит в одну точку. Если плакать — не поможет. Она себя сжигает мыслями. Внутри пламя, снаружи холод, беспечная маска на лице. — Да? — отвечает девушка каким-то чужим голосом и поднимает глаза на Сезер. А в глазах ни слезинки, напускная безжизненность пугает, но живые глаза изображать она не может, а боль в ее глазах других губить будет, и из Али жизнь уйдет. А Маринетт этого допустить не может и молчит обо всем, пряча в глубине себя. — Сходишь в киоск за альбомом? Будем заполнять нашими фотографиями летними! — шатенка все еще держит оборону, и радостный голос, и беззаботное лицо, но лучшая подруга словно мумия, словно труп, лишь оболочка без жизни. Глаза холодные, слова непонятные, движения туманные. — Да, конечно, — слишком поспешный ответ. Ей сейчас одной быть надо. Без подруг, без отца, без матери. Молчать. И себя в руках держать, не выпускать эмоции. Девушка схватила сумку и выбежала за дверь. Воздух не ударил, сквозь решетку пройти не может. Хрипы подступили к горлу, слезы к глазам. Никто не видит и сейчас в одиночество можно.

***

Сумка сиротливо болталась на плече. Сумерки опускались на Париж. На улицах пустынно. Сыро и лужи вокруг. Было холодно в одной футболке без рукавов. Ветер пронизывал до костей. Наушники постоянно выпадали из ушей. Сейчас не хотелось никуда. Нужно было встать, отряхнуться и идти домой, но она продолжала сидеть на опустевшей остановке, прижавшись лбом к холодному грязному стеклу, которое остужало голову. И тут перед глазами возник Адриан. Маринетт потрясла головой. Она уже с ума сходит видно… Он притронулся к ее плечу и прошептал еле слышно: — Помоги мне… А потом все исчезло, будто и не было ничего. А в Маринетт что-то вспыхнуло. Она нужна ему. Он нуждается в ней. И она не может отказать, потому что он — все что у нее есть. Он то, что поможет вернуться к жизни.