Ты в моей власти!

Одиночество, страх и страхи за него, потому что не может помочь, потому что не знает как помочь. Возможно она дура, но если есть надежда, она не хочет отпускать ее. Нет. Его не хочет отпускать. Больно. За то, что он был не тем, кем казался, за то что разбудил ее притухшие чувства. Нужна была поддержка, но ее не было, не от кого ждать. А он в ней нуждается. Но она в нем больше. Слезы как-то сами собой усыпляют. Спать неимоверно хочется. Но тогда он перед глазами стоит и все еще хуже. Они почему-то танцуют танго. Ей красное платье представляется и волосы собранные сзади. Он в костюме. Это больше на сказку похоже, и она знает, что так не будет, потому что он другой. Но его глаза. Никогда таких глаз не видела. Таких зеленых, таких теплых, таких своих. Трудно признать, что влюбился. Трудно признать, потому что знаешь, что никогда не будешь с этим человеком. И сейчас Маринетт была настоящей влюбленной дурой, потому что знала, но не могла убрать его из мыслей. Ей хотелось счастья, чьих-то рук, дарящих тепло. Она не могла отдавать его другим, но хотела брать. Бессовестно отбирая его у других. Пахло жареными сосисками. Алья смеялась и о чем-то разговаривала с Томом. Кухню наполняла атмосфера покоя и одухотворенного счастья, и Маринетт хотела все это до последней капли впитать. Она уже давно взлетела над землей как птица, боясь потерять свои крылья от тоски. Ей хотелось жить, но жизнь отпускала ее. И вопрос почему вертелся в голове. Нужное было забыто, а бред вдруг встревал в голове. Она хотела быть ребенком. Я скучаю по тебе. Ей не хотелось притворятся, не хотелось нарушать идиллию на кухне. Она прошла в комнату, закрыла на ключ и прислонилась к ней, съезжая вниз. Слезы душили и как-то сами вытекали из своего законного места. Голос слишком знакомый прозвучал в ушах. — Маринетт… Дюпен-Чэн вздрогнула и подняла голову. Адриан стоял перед ней. — Господи, — девушка выдохнула и подошла к нему вплотную, — Ты жив, Адриан… — она бережно обняла его, боясь что это лишь еще один ее образ, вызванный из памяти затуманенным разумом. — У меня мало времени, Маринетт. Я… больше никогда не смогу увидеть тебя, поговорить с тобой. Просто знай, что… я… Маринетт, я всегда хотел быть рядом, я обещал, что никогда не отпущу тебя, но теперь… я больше не могу держать свое обещание. Прости меня. За все. За то что я появился в твоей жизни, за то что я тогда бросил тебя. Милая… — он сглотнул. Сердце учащенно колотилось о ребра. — Я хочу попросить тебя об одном одолжении… — она ближе прижалась к нему, не желая отпускать его. — О чем? — Адриан посмотрел ей в глаза и грустно улыбнулся. — Поцелуй меня, пожалуйста… Он лишь усмехнулся и взял ее руку в свои. Парень наклонился и поцеловал маленькую ладошку. — Нет! Не уходи. Нет, — она покачала головой, — Прошу поцелуй. Пускай ты не любишь меня, я люблю тебя. Я умоляю тебя, просто поцелуй меня, иначе я сломаюсь, — она опустила голову, а плечи начали вздыматься в непроизвольном жесте. Он усмехнулся и провел языком по сухим губам. — Ты такая глупая. Ничего не поняла, — он тихонько рассмеялся, — Я всегда, — Адриан снова сглотнул, — любил тебя. С того момента как у тебя на шее появилась эта метка. Я зависим от тебя, и поэтому так злился на тебя, когда ты так испугалась меня. Потому что я любил тебя уже тогда. Я знал все о тебе. И глупо верил, что ты сможешь полюбить… меня. А сейчас ты говоришь мне слова, которые я мечтал услышать два года. Три года назад, — он снова улыбнулся и выдохнул воздух, — Я узнал кем являюсь и что на тебе стоит моя метка. Но я не признавал этого. Такого просто не может быть. Ведь люди не принадлежат другим людям. А я ведь, — он усмехнулся и взъерошил свои пшеничные волосы, — Я ведь принадлежал тебе. Не по законам. По законам ты была моей, я же не был твоим. Но тогда я понял, что погряз в тебе. Но тебе было четырнадцать тогда, и я думал, что совершенно глупею. А помнишь ты спрашивала сколько мне лет? Так мне девятнадцать. Ты младше меня на три года и четырнадцать дней. Я похож на маньяка, да? — он убрал прядь ее волос за ухо и снова улыбнулся. А в глазах печаль, и она в ней тонет до основания и спасти пытается. — Нет… — она обнимает его за шею. — Нет, Маринетт! Не нужно. Я держусь из последних сил. И ты лишаешь меня способности хоть как-то здраво мыслить. Я же говорю, я зависим от твоих чувств. Я столько боли причинил, не могу сделать еще больше. Девушка подняла брови и возмущенно сказала: — Ты поцелуешь меня или нет? Он снова рассмеялся на этот раз искренне и накрыл ее губы своими. Тоска лилась сквозь пальцы, которые она запускала ему в волосы. Он что-то прошептал, но она не слышала. Руки сами спустились с его плеч к рубашке, расстегивая пуговицы. Потому что это последний раз, когда она видит его. И она знала это. И пыталась впитать каждую секунду в память. Но время стирает все отпечатки. Навечно.Навсегда.