Ты в моей власти!

Время… Говорят, это единственное богатство, что у нас есть. Единственное, что дано нам с рождения, единственное, что неумолимо и не подъчиняется никому. И сейчас ей катастрофически не хватало его. Не хватало, чтобы запомнить все. Чтобы снова почуствовать его в себе. Легким проникновением войдя в нее, заставив содрогнуться от сладких мучений и сдавленно вздохнуть, заставив вспомнить ту ночь. У него из горла вырвался стон, и он замер, смотря на нее широко раскрытыми глазами. — Какая же ты красивая… — прошептал он и запустил руки в ее волосы, — Ты бесподобная. Она улыбнулась и подалась вперед, вовлекая его в поцелуй, проведя языком по его зубам, заставляя дышать глубже, чтобы не задохнуться. Сейчас в нем не было ничего, сердце пустое, словно все из него выкачали, а эмоции через край переполняют, вырываясь в хрипы, бессвязное бормотание и тихий шепот в никуда. Маринетт провела рукой по его спине, по гладкой коже, и казалось, что это несравнимое ни с чем ощущуение. Любить и быть любимой. Заниматься любовью с тем кого любишь и получать отдачу взамен, знать, что он тоже тонет в ней, как и она сама в нем. И прогибаться всем телом и дрожать, вдыхая его запах, сплетаясь с ним воедино, смотреть на него помутневшим от удовольствия взглядом и просить одними лишь глазами, хотеть его в себе. Хотеть его без остатка. И получать его. Потому что Адриан хочет этого. Хочет также как она. Он тихо начинает двигаться, и ему кажется, что это будет лучшим моментом в его жизни. А она надсадно стонет и выгибается под ним. И у него от этого крышу сносит. Потому что сейчас он не Нуар, сейчас он Адриан, и она хочет его. Маринетт думает, что сейчас взорвется. В животе тугой узел затягивается и хочется кричать и эмоций не сдерживать, во все горло орать на него, а потом целовать бесконечно долго и никуда не отпускать и наслаждаться его касаниями и его дыханием. Наслаждаться его мягкими толчками и этими крышесносящими стонами, которые слетают с его губ. Медленнее и медленнее, и Маринетт снова просит, потому что ей нужно больше. Но время заканчивается. Его всегда будет ей мало. Но Адриан продолжает. Медленно, до основания, желая вобрать в себя всю ее навсегда. Но навсегда не существует. И когда-нибудь это просто забудется, как сон. Она его хочет. Чтобы он был глубже, чтобы не сдерживался, стонал громче, хочет чтобы он запомнил. Резко она переворачивается, занимая главенствующую позицию. И с упоением смотрит в его зеленые такие красивые глаза, подернутые пеленой желания и томной грусти. И девушка сама, быстрее, в экстазе, что захватывает дыхание, а сердце умирает от близости. А ему это нравится. Ему она нравится такая. Ему вообще все в ней нравится. Каждая смешинка, каждый маленький вздох, каждаю полуулыбка, каждый взгляд этих нефритовых глаз, в которых он сгорает, лишь один раз посмотрев. Быстрее, быстрее… И глубже. И снова стоны. Кровать скрипит. Детские забытые игрушки на полках осуждающе смотрят на некогда маленькую девочку. Но она давно уже выросла. Потому что влюбилась, а это напрочь меняет людей. Нельзя забывать. Только не его. Не его горящие глаза, не его руки, которые по ее спине блуждают аккуратно и гладят где-то около груди, заставляя забываться где находиться, стонать его имя, просить… Она зарылась холодными пальчиками в его волосы и легла на грудь, засыпая под размеренный стук его сердца, зная, что когда она проснется, его уже не будет рядом.

***

Маринетт сняла сатиновую простынь и бросила ее на пол. И слезы из глаз от злости пошли. От бессилия, от безнадежности, потому что больше его не увидит, потому что их навсегда прошло. И никогда не вернется, оставив лишь жалкие воспоминания в памяти, которые со временем сотрутся, ведь время лечит все. Но она не хочет его лечить и забывать тоже. Потому что воспоминания — все, что осталось от Адриана. И сейчас ей хочется работать, рисовать до изнеможения. Делать хоть что-то, а иначе она просто увязнет. Увязнет в большой пучине под названием обреченность.