Ты в моей власти!

В гардеробе после переезда совсем мало вещей. Маринетт берет серые штаны. Они совсем новые, даже бирку не отклеила. Медленно натягивает на себя белую слишком официальную рубашку и застегивает на все пуговицы бесформенный пиджак из новой коллекции какого-то известного дизайнера поверх. Клешеные серые брюки последовали за верхом. Девушка встала и устало поглядела в зеркало. Волосы заправились в тугой пучок на голове. Она давно перестала носить хвостики, как делала это раньше. Она уже давно не та. Сегодня у Дюпен-Чэн намечалось сразу два свидания. Одно из них было деловым и предвещало хороший контракт с модным домом «Верже Асиссьон». Другое же было романтическим. Менять свой наряд девушка не захотела. Просто нет смысла быть собой, когда тебя любят такой. Пустой. Неправильной. Несовершенной. Маринетт взглянула в отражение. Черная метка отчаянно резала глаз. Яркий зеленый шарф был быстро повязан вокруг шеи, чтобы не вызывать лишних эмоций. Контракт на сотрудничество был успешно заключен. Верже пытался несколько раз пошутить на что получал вежливые смешки и легкие улыбки, никак не сочетавшиеся с серьезными уставшими пронзительными голубыми глазами. Через час девушка пришла в «Сан Фер Се Тень», славившийся своей неподражаемой кухней на весь Париж. Девятнадцатый столик, как и всегда. Он всегда заказывает именно его в этот день. — Здравствуй, милая! Мужчина встает и улыбается ей. Так тепло, что у нее колет где-то в груди. Потому что она не может ответить ему тем же. Потому что она уже давно не живая. — Здравствуй, Жорж, — Маринетт просто кивает и садится на предложенный ей стул. И ей совершенно не хочется врать и притворяться. Но вся жизнь — одна лишь глубокая ложь. Одно лишь глупое сомнение. Никому ненужное и до жути непонятное. Зачем-то и почему-то существующее. Чтобы причинять боль. Любовь — это ложь. Он что-то говорит ей, но она не слушает. Никогда не слушала. И Маринетт лишь мягко улыбается и иногда кивает, но он не замечает и продолжает говорить. Потому что он ее не понимает. И никогда не понимал. Просто не хотел понять, то что нужно. А Дюпен-Чэн хотела, чтобы он не знал. Потому что все, что он сделал было неправильно с самого начала, потому что она никогда не любила его. Она не хочет смотреть в его глаза и видеть там то, что никогда не сможет дать ему. Она не хочет убирать его из своей жизни, потому что он дает оторваться от прошлого, стать другим человеком. Хочет ли она этого? Меняться для него? Жить для него? Быть для него? Хочет. Но не для того мужчины, что сейчас сидит перед ней, а для того, кто сейчас наблюдает за ней через стекло одного из проекторов. Для того, чтобы он продолжал жить и дышать ради нее, чтобы он продолжал смотреть и это давало ему силы, силы не умирать. — Поздравляю тебя с юбилеем, дорогая! — он протягивает ей маленькую коробочку и выжидающе смотрит, — Ты выйдешь за меня? Его карие глаза полны такой заботы, что ей хочется верить, что все будет хорошо. Но все никогда не было хорошо. Все всегда было неправильно. До наполненных жидким ядом ран, до хрипов в горле, до разорванного в клочья сердца. Он любил, но был чужой для нее. И она хочет побыть одна и покричать вперед, ловя потоки ветра на своей щеке. Но вместо этого она лишь улыбается и отвечает: — Да. И он любит ее, она это знает. Она знает и от того еще труднее, потому что все, что когда-либо было между ними — всего лишь пустая игра. Двери лимузина закрываются и ее будущий муж точно знает, где будет их свадьба. Он так ее любит, Господи. Почему? Он говорит о чем-то ей, но она не слушает. Никогда не слушала его. Мимо пролетают яркие загородные пейзажи, но для нее они серые. Потому что она давно неживая. Одинокая слеза скатывается по щеке. Сейчас нужно быть, нужно жить.