Если сбежишь

Мятые лучи солнца тонули и растворялись в ситцевых облаках. Мутно-серое небо растянулось над расположенным в густом лесу большим двухэтажным зданием психиатрической больницы, огражденным высоченной каменной стеной с растянутой поверху колючей проволокой. По всей территории бродят, ряженые в светлую камуфляжную форму охранники с ружьями на плечах, строго оглядывают каждого, кто выходит во двор из здания, и с почтением кланяются, когда двери лечебницы открываются, а на выложенную камнем лестницу, чинно шествуя, выходит главный врач. Вскоре во дворик въезжает легковая машина молочного цвета, шурша колесами по усыпанной гравием дороге, и останавливается, описав небольшой круг, прямо у входа. Выйдя из автомобиля, водитель и его сопроводитель склоняются в приветственном поклоне, когда к ним тут же выходят на встречу четверо крепких мужчин в грязно-серых халатах. Юнги без сознания вытягивают из машины и на носилках доставляют туда, где ему точно помогут. А ему не нужна помощь, правда, сказать он об этом сейчас никому не может, но это и не важно. В медицинском кабинете, привязанному к железной кушетке, Мину заматывают его разбитую тем злосчастным вечером голову и отправляют в одиночную палату. А после ждут, когда музыкант, наконец, придет в себя. А сознание возвращается к нему не скоро. Едва почувствовав кончиками пальцев легкое покалывание, Юнги постарался раскрыть глаза, но взгляд смазывал все силуэты, от чего начинало звенеть в голове. И Мин, через силу подняв тяжеленные руки, приложил ладони к холодному лбу, почувствовал пальцами колючую марлю и, ощупав голову, скорчился от боли, случайно надавив на ранку с запекшейся кровью. Несколько минут он лежал в тишине, тщательно прислушиваясь к звучащим где-то далеко голосам, крикам и, как иногда казалось, перешептываниям. Когда в голове чуть прояснилось, Юнги раскрыл глаза и поднялся с кровати, отмечая про себя, что он совершенно не знает, где сейчас находится, а все попытки вспомнить или понять, отдаются звенящей болью в висках. В ногах ластился дырявый лунный шлейф, который служил единственным освещением во всей комнате, кроме светящейся щелочки под дверью. Но от нее толку было мало. Поднявшись, Юнги мельком оглядел стены и заметил, что нет выключателя, чтобы включить свет. Поэтому он попробовал выйти из комнаты. Дверь оказалась закрыта, но услышав, что по ту сторону кто-то идет, цокая каблуками, собрав все силы, забарабанил слабыми кулаками в дверь, чтобы его немедленно услышали и нашли. Звук шагов вдруг умолк, но через мгновенье вновь возник, заметно ускорившись. Вероятно, этот кто-то испугался и убежал. Юнги замер, не понимая, что ему делать дальше: выйти он никак не мог, потому что защелки на двери с его стороны не было, и открыть Мина могли лишь с той стороны, а единственный на этот момент спаситель убежал. Оставалось вернуться на прежнее место и дожидаться, когда его найдут. Он на ощупь добрался до кровати, лег на жесткий, воняющий сыростью и плесенью матрас, подложил руки под голову и, повернув ее набок, принялся разглядывать маленькую комнатушку. Это больше напоминало бетонный ящик с влажными дурно пахнущими поростами, справа от окна висел умывальник с протекающим краном, который Юнги по удивительной случайности не заметил сразу, дырявые бумажные занавески за прочной решеткой, помещенной почему-то не снаружи комнаты как он привык, а внутри. Тут же, в углу, стоял стул, но заметил его Юнги не сразу, а только когда головная боль немного отступила, а зрение привыкло к мраку. Позже он высмотрел угловатые очертания какого-то небольшого ящика, недалеко от себя, вообразив, что это сундук, но думать о нем долго у Мина не было ни желания, ни сил. Постепенно глаза начинало выедать из-за темноты и чрезмерных усилий в ней что-либо разглядеть. Поэтому он решил смотреть в потолок, но веки сами собой навалились, и он грузно выдохнул, сложив руки в замок на животе. Находиться неизвестно где было невыносимым, но даже сейчас каждой клеточкой своего подрагивающего и изможденного тела он чувствовал её присутствие и от того раскрывать глаза не хотелось совсем, поэтому он практически сразу заснул. Проснулся Юнги, когда за окном было мертвенно светло, а дверь в палату с грохотом ударилась о ближайшую стену. В комнату вошли два здоровенных амбала, одетых в грязно-бежевые комбинезоны. Следом, робко выглядывая из коридора и прижимая к груди блеклую толстую папку, прошла маленькая медсестра. Юнги попытался подняться, но его тут же усадили обратно, тяжелой грубой ладонью придавив к матрасу. Девушка, не глядя на парня, отошла в сторону, уложив на небольшую напольную полочку, как изначально показалось Юнги – сундуку, папку и, достав оттуда небольшой шприц с желтоватой жидкостью, направилась к Мину. – Что Вы собираетесь делать? Что это такое? – затараторил Юнги, нервно оглядывая всех присутствующих. – Ничего не надо! Уберите это! Где я? Отпустите меня! Отпустите же… – пытался вырваться он, но теперь его держали двое, уже с силой вдавливая в жесткий, дурно пахнущий, матрас. Один из амбалов закатил рукав Юнги, и в тот же миг Мин почувствовал как ему всадили шприц, но не успел даже пискнуть от боли. Девушка быстро выдавила жидкость, а место укола тут же начало неприятно покалывать, и через минуту Юнги сам шел по узким серым коридорам за хрупкой девушкой, подпираемый с двух сторон высоченными «охранниками». Отчего-то силы покинули тело, и сопротивляться совсем не хотелось. И пока ноги устало несли его по коридору, он смазанным взглядом выхватывал слабо освещенные стены, дико гудящие люминесцентные лампы в длинных пожелтевших колпаках с набившимися в них жуками, бесконечные ряды железных дверей, за которыми, то отчаянно воют и стучат, то статично скребутся, словно крысы.

***

Там, где сидел Юнги, было светло и даже уютно: выцветшие от времени зеленоватые обои, слева высокий шкаф под завязку набитый цветными папками, судя по всему – документацией, впереди широкий, абсолютно чистый стол, с рубленым и поцарапанным со стороны Юнги краем. Напротив Мина, сложив руки на животе в замок и откинувшись на спинку в крутящемся кресле, сидел полноватый мужчина, с пушистой копной седых волос на голове, слабо подергивающейся от раскачивания дяденьки на стуле. Юнги молчал, потупив взгляд, и старался смотреть на свои дрожащие руки, слабо натирая ноготь большого пальца, будто там была чернильная клякса. – Как Вас зовут, молодой человек? – подался чуть вперед доктор, одернув халат у живота и пожав плечами, чтобы лучше в нем уместиться. Юнги понял робкий взгляд, и тот, заметив его, по-доброму улыбнулся. – Как Ваше имя? – Мин… Мин Юнги, – слабо лепеча, ответил парень, все еще недоверчиво посматривая на доктора. – А лет Вам сколько? – Двадцать два было… – протянул Мин, не смея говорить уверенно: он не знал ни какой сейчас день, ни какой сейчас час. – Отпустите меня… Что бы я не сделал до этого – я больше не буду… Клянусь! – Я верю Вам, молодой человек. Верю так, как не верю себе! – расцепив ладони, повел правой рукой в сторону мужчина, вновь откинувшись на спинку стула. – Верю… Только скажите мне, пожалуйста, что Вы помните последнее? – Где я нахожусь? Что это за место? – продолжал Юнги, поверив улыбчивому доктору и надеясь, что тот ему поможет и все объяснит. – Мне сделали какой-то укол, это законно? Я музыкант! У меня группа! Я должен быть с ними, у нас выступления. Какой сегодня день? – Остановитесь, милок, остановитесь, – придвинувшись к столу и уложив на него руки, решительно, но таким же мягким голосом мужчина продолжил, – Так дело у нас не пойдет. Сначала Вы, пожалуйста, ответьте на мои маленькие, ничего не стоящие вопросы, а после – я, без утайки, отвечу на все Ваши. Договорились? Подумав, Мин кивнул. – Вот и славно. Что Вы помните последним? Юнги напрягся, старательно припоминая, что с ним было последнее: неровная заброшенная дорога, кривые деревья, огни над городом где-то очень далеко, запах дешевого табака, и жуткая улыбка, о которой ему, судя по всему, лучше не упоминать. – Помню дорогу… темно кругом… вдали светится город… – рвано соображает парень, уложив на висок ладонь, потому что голова становится тяжелой и поднимается в ушах звон. Доктор бросает строгий взгляд на стоящего у двери амбала и тот понимающе кивает, расправляя плечи и мелко отступая пару шагов назад: недопустимо водителю и сопровождающему недоглядеть за пациентом, пока его доставляют в лечебницу. Важно каждое его движение, и уж не заметить, что он приходил в себя в дороге – грубейшее из нарушений. – Это, Юнги, мой милый, хорошо, что Вы вспомнили… А что было еще немного раньше не будет для Вас сложностью вспомнить? – Нет, – ответил Юнги, чувствуя как, застряв у горла, поднимается тошнота от головной боли, – Наверное, нет… – Вы уж постарайтесь, дорогой, постарайтесь. Сначала Мин не мог вспомнить ничего. Казалась вся его жизнь началась в той самой машине в смирительной рубашке на заднем сидении, но чуть погодя он стал припоминать громкую музыку, мятые нотные листы, скрежет карандаша и ликование толпы… Кажется… Да! Точно… – Мы выступали. Был вечер, темно, ничего не видно, много людей. Мы вышли на сцену и долго играли. Кажется, в тот вечер я чувствовал себя лучше, чем обычно, только там была еще… – вдруг запнулся Юнги, понимая, что взболтнул лишнего. – Кто был? – чуть понизив голос, спросил мужчина. – Фанаты были, они так громко кричали и кажется… – Юнги схватился свободной рукой за свою рубашку и закачался, прикрыв глаза, – кажется, меня сейчас вырвет… – Вам стоит отдохнуть, мой друг, ни к чему напрасные волнения, – встав, но, не выходя из-за стола, проводил он взглядом бледного паренька, которого под руки выводили из кабинета, – Спасибо, за чудесную беседу.

***

Очнулся Юнги в махонькой сырой комнатушке на пахнущем плесенью матрасе и, едва раскрыв глаза, поспешил их прикрыть. Потому что они, казалось ему сейчас, совсем станут сухими и прекратят видеть, хотя этого ему, в какой-то мере, даже хотелось. Он повернулся на бок, прислонившись спиной к влажной, холодной стене, накрыл звенящую голову руками и тут же провалился в глубокий сон, с надеждой на то, что все это ему сейчас просто снится.