Если сбежишь

Юнги просидел в студии до самого утра. Уложив руки на подлокотники и сцепив бледные пальцы в замок, он смотрел в чистый, слегка помятый нотный лист. Он посчитал все строки сверху вниз и обратно несколько десятков раз. Каждый раз он забывал, сколько у него вышло, и начинал заново. Компьютер гудел. От духоты лицо, шея и спина Юнги покрылись потом, оттого длинная челка липкими сосулями нависала на глаза, будто бы Мин сидел во рту давно протухшей зубастой рыбины. Он старался не дышать, чтобы не пропустить и одного шороха, чтобы уж наверняка знать, где Она сейчас находится, чтобы знать, откуда ждать очередного подвоха. Кружка на столе заерзала. Юнги остро покосился на нее, до боли сжимая челюсти и пальцы. Это сводило с ума. Теперь его все сводило с ума: тишина, нежданные скрипы и шорохи, он даже включил свет, потому что в темноте она подстерегала его всюду. Она была везде. В каждом углу, в каждой щелочке, в каждом шорохе, даже в его голове. Ее было слишком много для одного маленького Юнги. И терпеть ее присутствие с каждой минутой становилось все невыносимее. Мучительно долго она когтистыми ручищами тянула его любимую чашку к краю стола, иногда пронзая тишину хриплым стоном, как будто ей это было невыносимо тяжело. Оказавшись у самого края, кружка замерла. Долгие минуты она стояла там неподвижно, а Юнги все не сводил с нее взгляда, разрешая тяжелый спор: скинет или нет. Она играла с ним. Заставляла всего его трепетать только от одной мысли, что она где-то рядом. Непозволительно близко. И вот со звонким дребезгом по полу разлетается кусочками чашка, а Юнги, словно пружина, спрыгивает с кресла, ударяет предельно сжатыми кулаками по столу и, зажмурив глаза, кричит: — Да кто ты вообще?! — хрипит, тяжело дышит и назло ей поворачивает голову в сторону, упиваясь взглядом в ее алые глаза. — Кто ты такая, черт возьми? Кто ты такая? Она лишь криво улыбается, играючи рассматривая его бледное изможденное лицо, просящий, но уверенный взгляд, тяжело вздымающуюся грудь и тонкие напряженные руки. — Ах, — как-то по-девичьи нежно выдохнула она. — Так ты даже не помнишь меня, — она нависла над ним так, что Юнги пришлось вытянуть шею, чтобы не отпустить ее взгляда. — Юнги, Юнги… Ты правда не помнишь меня? — растопырила она глаза, ожидая очевидного ответа. — Кто ты такая? — повторил Юнги, процеживая слова сквозь плотно сомкнутые зубы. Она не была из тех, кого хотелось помнить. Даже сейчас он бы отдал все, лишь бы забыть ее. Забыть снова, если однажды он ее уже знал. — Если ты дух какой-то фанатки, покончившей с собой из-за неразделенной любви, то хватит меня преследовать! Понавлюбляются, а ты потом страдай. — И правда не помнишь, — захохотала Она, еще больше выпучив глаза и отвалив челюсть, будто она больше не была прикреплена к голове. — Так давай я тебе расскажу. Тебе понравится, Мин Юнги. Очень понравится! — И слушать не хочу, хватит меня преследовать! — кричал парень, отпирая дрожащими руками тяжелые двери. Но она не отступала и уже шептала над самым ухом: «Это история об искреннем обещании и таком же искреннем предательстве. Ты не мог ее забыть, Юнги». Мог, и давно забыл, и не хотел вспоминать. Он бежал, трусливо поджимая хвост. Вот последний щелчок, и парень вываливается в просторную кухню, растянувшись на полу. Напротив за столом сидел Сонхён и, оторвавшись от комикса, взглянул на взбудораженного Мина: — Я, конечно, понимаю, что композиторы немного того, — он покрутил пальцем у виска, — но не думал, что настолько. Юнги ничего этого не услышал: у него в голове отбойными молотками бахал пульс, и только сейчас Мин понял, что в его коморке совсем не осталось воздуха. Только сейчас он понял, как больно бывает дышать. Сидевший рядом с дверью в студию Хивон с перепугу отпрыгнул в коридор. Как только он увидел до безумия уставшую тушу Юнги на полу, сразу бросился к нему на помощь, отбросив в сторону коробку блинчиков со сгущенкой, которую приготовил в подарок. Вскоре Юнги пришел в себя, выпил воды и даже смог улыбнуться маленькому кучерявому парнишке, для которого был лучшим другом. Тем, к кому можно придти попить чай и поговорить обо всем, не боясь быть пристыженным или непонятым. Юнги всегда пытался его понять. Даже необычную привязанность Хивона к парням никогда не осуждал. Вскоре они вдвоем переместились в крохотную студию и стали делиться подробностями дней, проведенных вдали друг от друга. Хивон чутко слушал каждое слово Юнги и все чаще обнимал того, сочувствуя и чуть ли не плача, понимая через какие незаслуженные страдания он прошел. Они весело слопали помятые блинчики и долго прощались, будто это была их последняя встреча. Юнги долго обещал, что постарается не ночевать в студии и сегодня, а домой пойдет сразу же, как время пересечет отметку в десять часов. Но пойти домой он смог, только когда время приблизилось к полуночи. Мин устало вывалился из студии, потушил там свет, взглянул на кухню, подсвеченную дешевыми синими лампами, и поплелся на выход, перевесив через плечо сумку с ноутбуком, который пролежал в студии без дела. Потом на ощупь дошел до входной двери, но был остановлен внезапным хриплым хихиканьем. Юнги замер, сжав в ладонях широкий ремешок сумки, и медленно обернулся. — Кто здесь? — сухо спросил Мин. — Как это — кто? Своих не признаешь? — ухмыльнулся Сонхён, приподнявшись так, чтобы его было видно за спинкой дивана. — А, это ты… Если ты здесь остаешься, дверь я закрывать не буду. — Ты так добр, Юнги, — перебив и наигранно слащаво протянул Хён. — Веди себя хорошо. Будь паинькой, если не хочешь вернуться туда, где тебе и место.