Если сбежишь

Вернувшись в общежитие, Юнги оставил сумку в прихожей, стянул обувь и опустошенно ввалился в спальню, где тут же, распластавшись на мягкой кровати, провалился в бездну мыслей. Лоб напряженно зудел, будто не только кожа, но и кость хотела сложиться гармошкой, навалиться на глаза и выдавить из головы весь тот ужас, что сковывал его тело и разум. Юнги забывал дышать, а когда неожиданно хрипло вдыхал, ловил себя на мысли, что было бы неплохо уметь не дышать. Зачем — он не знал, но очень хотелось. Он смотрел в потолок, и в одно мгновение Мину показалось, что кровать оторвалась от земли, а матрас размягчился, стал липким, и теперь Юнги тонет, даже не желая этому сопротивляться. И пока все его тело медленно исчезает в воображаемо растекшейся постели, Юнги приходит к выводу, что есть мазаики, которые лучше бы никогда не складывались. Что есть вещи, которые лучше не знать, даже если очень нужно. Юнги чувствовал, как его внутренний мир рассыпается, будто легкий ветерок подул на песочную горсть. Он чувствовал, как рассыпается сам. Он чувствовал, что страха больше нет, но пустота заполнившая его, ставшая им, быстро расползается по комнате. Что вянут цветы в горшках, а воздух становится ядом. Что музыка больше не лекарство, не панацея, а тупик. Ловушка, в которую он сам себя и затащил, мнимо веря, что если электрический стул покрасить и обложить подушками, то можно выжить. Он вертелся и хохотал, кричал всем, что смог обмануть систему, а теперь сидит прикованный к трону и ждет мучительной выжигающей смерти. Можно ли сжечь то, что уже сгорело? По его щеке неожиданно скатилась слеза. Сначала одна. Маленькая и хрупкая. Юнги бережно стер ее, растерев между пальцами, будто пробуя на вкус. Солёная. И мир стал на место: кровать была все такой же мягкой, но упругой, стены твердыми, а свет под дверью такой же желтый. Вдруг что-то внутри Юнги оборвалось. Он поднялся, подтянул колени к груди и, прижав к ним голову, разрыдался от беспомощности и обиды. Столько времени он с парнями шел к общей мечте: создать лучшую группу, быть популярными и исполнять свою музыку, а теперь все потеряло значение. Он был готов к чему угодно, но только не к тому, что один из тех с кем и в горе и в радости, сквозь беды и недопонимание, поставит ему подножку. Растопчет злобой и скрытой ненавистью. Этого удара он никак не ожидал. Разве такое могло случиться с ним? Нет… С кем угодно, но никак не с Юнги. Но, тем не менее, случилось, и от этого хотелось выйти в окно. Но умирать Юнги не хотел, поэтому глотал обиду и бил себя ладонями в грудь, чтобы то, что болит, будь то сердце или душа, прекратило истязать и без того обессилевшее тело. Пришел в себя Юнги только на следующее утро. Он не помнил, как заснул, но точно ощутил, что накопленные чувства долго выливались из него: адски раскалывалась голова, глаза налились и помутнели, не было сил ни на что. Он лишь вяло открыл глаза, долго пялился в потолок, ненароком взглянул на закрытую дверь и смиренно покачал головой, понимая, что свет в коридоре горел всю ночь. Через час Юнги все же заставил себя подняться и навести кофе, которое забыл выпить, просидев, сгорбившись у окна, погруженным в отсутствие мыслей. В такие моменты, будто не живешь. Будто это единственная радость: сидеть и смотреть на здания за окном, будто тебя и нет. Будто ты ничего и не значишь. Через пару дней пребывания в тишине и темноте Юнги смирился. Он вновь пришел в офис, в свою студию, вновь сидел над нотами и даже заварил лапшу. В голове все так же было пусто. Но с каждым днем пребывание в группе становилось для него все невыносимее и невыносимее. Сонхён всячески подшучивал и разыгрывал Мина, то соли в кофе насыплет, то сахара на плечи черного дорого пальто, смеясь о перхоти. Однажды в сумке ноутбука Юнги нашел заплесневевший и прилипший к ткани огрызок яблока и мандариновые шкурки с маленьким, прилепленным рядом, пошедшем коричневыми разводами стикером и милой припиской: «Ты должен кушать хорошо, милый Ги. Делюсь тем, что не жалко. Все для тебя. Твой Хён». С каждым днем Юнги становился более подозрительным, знал каждую свою вещь на ощупь и запах, все держал при себе и старался держать себя подальше от всех. Ни с кем не разговаривал и напряженно следил за Сонхёном, что каждый раз наигранно слащаво ему улыбался, будто сделал еще одну гадость. Постепенно становился раздражительным параноиком. Что бы ни случилось, Мин знал: во всем виноват Сонхён. Это его рук дело. Но потом внезапно все успокоилось. Юнги подумал, что Хёну надоело измываться над ним или он нашел себе другую жертву. Нотная тетрадь стала понемногу заполняться набросками, все приходило в норму. Видимо, Сонхён просто испытывал Мина, проверял его. И напряженно расковыривая эти мысли, Юнги вошел в офис, дрожа от скатывающихся по шее холодных капель. Юнги не любил зиму. Особенно, когда снегом и не пахнет, а несет перегнивающими листьями, утопающими в нескончаемых дождевых потоках. Юнги не любил дождь, тем более, когда забывал зонт и насквозь промокал. В такие дни ему хотелось никуда не ходить, а засесть в студии и работать, не отвлекаясь на сон и еду. Как чаще всего и бывало. Зайдя в офис, Юнги снял тяжелое намокшее пальто, повесил на крючковатую вешалку в углу и медленно прошел в кухню, стирая залетевшие под воротник капли. У двери в студию Мин остановился, взглянув на стройную фигуру у открытого окна: Сонхён читал какой-то комикс и одновременно смаковал сигарету, иногда стряхивая пепел в открытое окно. Заметив Юнги, Хён широко улыбнулся и, потушив сигарету, перевернул страницу книженции, что до этого так внимательно читал. Только Юнги собрался пройти мимо и заняться тем, что ему сейчас более важно, как что-то внутри похолодело: слишком мало журналов на пружине, да и шелест страничек чересчур знакомый. Он медленно повернулся к Сонхёну и понял, что тот не сводит с него глаз и как-то хитро улыбается. — В чём дело? — спросил Юнги, мельком осматривая себя, будто у него что-то с одеждой не так. — Все отлично, Ги, — ухмыльнулся Хён. — Вот нашел забавную вещицу… Правда, она совершенно бесполезна. — Вещицу? Какую? — Да так, — провел ладонью по листу Сонхён, — какие-то записочки-приписочки. Ерунда и только. Хотя… Для мусора самое то, — процедил сквозь зубы он, выдирая листы из тетради и бросая их в окно. — Что ты делаешь?! — опешив, спросил Юнги. — Избавляюсь от мусора, дорогой Мин, — Сонхён все продолжал вырывать и выбрасывать страницы на улицу. Юнги сломя голову бросился к двери, забыв накинуть пальто и понимая, что та вещица — его нотная тетрадь, и все его труды скоро размякнут и расплывутся под натиском ливня. Зима — будь она не ладна. Сегодня весь мир против него. Наконец добравшись до улицы, Юнги принялся метаться под дождем, лелея надежду собрать уцелевшие отрывки, но не успел. Большинство унесло в канализацию, другие растоптали прохожие, смешали с грязью и листьями, а пару листов, что все же как-то чудом уцелели, были совершенно пусты. Мин, обессилев, рухнул на тротуар и, сжав нотные листы, ударил кулаками по сырому асфальту. Он чувствовал, что больше не может, что это уже переходит все рамки и границы. Что лучше бы ему было отсидеться дома, переждать, поспать лишний день. А лучше проспать, потому что сил, чтобы жить его до конца, у Юнги совсем нет. И он продолжил сидеть на тротуаре, чувствуя, что одежда насквозь промокла и прилипла к телу, которого он совершенно не чувствовал. Только ощущал, как больно бьют капли и, что дальше сражаться за спокойную жизнь у него нет сил.

***

— Юнги. Юнги, — бежал по общаге, распахивая все двери, Хивон. Он приготовил для своего друга самые лучшие, наивкуснейшие блинчики со сгущенкой, но никак не мог его найти. Вон знал, что в этот день офис закрывается гораздо раньше, и по его подсчетам Юнги должен был придти еще пару-тройку часов назад. — ЮнгиИИИииИиИ! — Ты чего раскричался? — потирая глаза, сонно выглянул из своей комнаты Донсу. — Юнги не приходил. — Как это не приходил? Он должен был давным-давно придти, — размышлял Вон, перебирая пальцами свои пушистые кучерявые волосы. — Ты уверен? — Абсолютно уверен, — мотнул головой Донсу. Хивон прижался спиной к стене, опустил голову и, кажется, совсем поник. — Он много работает, Воня, поэтому, скорее всего, снова будет сидеть допоздна в студии. Или в бар пошел, чтобы развеяться. Кто знает, что у этого парня на уме… — Я знаю, — буркнул себе под нос Хивон, отвернувшись от друга. — А если с ним что-нибудь приключилось? Ты ведь и сам видел, какой он последнее время. — Да что с ним будет-то, он взрослый парень. Сам разберется. Пошли лучше в приставку поиграем, — потянул он Вона за кофту в комнату, и тот безропотно пошел за другом в темноту, лишь по углам подсвеченную разноцветными мигающими лентами. Хивон был частым гостем Донсу, но каждый этот раз был праздником. Ему очень нравилась атмосфера: он никогда не понимал, то ли в комнате наполовину грязно, то ли наполовину чисто. Казалось, что Донсу начал уборку, но почему-то ее не завершил. Еще Вону нравился аромат, который витал в комнате — парфюм Донсу был совершенно иной, а что именно создавало этот легкий бархатный сладкий запах, он так и не смог разгадать. — А если с ним все же что-то случилось? — не отступал Хивон, присаживаясь на не заправленную кровать. — Все с ним хорошо, уж поверь мне, — ответил Донсу, включая телевизор и разбираясь на ощупь в огромной связке проводов. В них никогда не было порядка, как бы он ни старался. Что Донсу только не делал, чтобы избежать этой путаницы: и нитками перевязывал, и скотчем склеивал, и по разным коробкам распихивал — ничто не помогало. Сейчас он уже смирился и понял, что ему удобнее и понятнее в хаосе. Хивона мучило странное предчувствие, будто тяжелый камень лежал у него между ребер. И плакать хотелось, и звать на помощь, но он хотел ошибиться. Видимо, он просто давно не ел, и тяжесть пришла из-за этого. Он хотел верить в это. Юнги ведь и правда взрослый, он сможет за себя постоять. Волнение и тревога понемногу уходили. Потом Донсу, расправившись с проводами, прыгнул на кровать, вручил тяжелый джойстик Хивону и заверил еще раз, что для волнений нет повода, а Юнги, как любому нормальному мужику, захотелось расслабиться.