Пятая полоса

Mono – Kanata

-Акааши! Какого черта ты не ходил на завтрак?! Парень не видел, кто вбежал к нему в палату, но точно знал голос. Повернуться оказалось не так просто, ведь отодвинуть стул нельзя, поэтому сначала перекладывает тряпку и кисти с колен на стол, поворачивается и смотрит на знакомую фигуру в дверях. Грязные цвета будто боятся его и разбегаются в стороны. Теперь доктор выглядит еще более ярким и, кажется, обрел ореол. Взгляд брюнета скользит по местам, где свет от него не так силен. Оказывается, дверь не просто белая, а слегка зеленоватая. На полу краска какого-то кирпичного оттенка, этот цвет Акааши знает хорошо, часто сам его намешивает для своих работ, но сейчас выглядел иначе, чем на кисти. Ручка на двери из темного металла, в некоторых местах натерта до светлого и немного блестела. У стен приятный молочный оттенок, поэтому халат Бокуто, карманы которого были забиты только на одну треть от содержимого его мятого собрата на спинке кровати, совершенно не сливался со стенами. А еще доктор не спал эту ночь, о чем говорит едва уловимая тень под глазами. - Я успел покушать до завтрака, мне передали, – парень и сам не успел заметить, как ответил. Обычно он старается подбирать слова даже для таких простых предложений. С другой стороны, вроде как, ничего страшного не случилось. – Угощайтесь. Около второго стула на свободном месте лежала пластмассовая упаковка с двумя из пяти оставшихся онигири. Если бы это увидел Кенма, то поставил бы ему какой-нибудь другой диагноз или же сказал что-то о влюбленности. Хотя… оба варианта вполне-таки можно свести к первому. На самом деле, Кейджи хотел отблагодарить доктора за уж очень хорошую проницательность и пачку сигарет, которая была нужна как воздух в тот момент. Но только Кенма знал настоящую любовь к рисовым шарикам. Козуме как-то сказал, что Акааши может не делиться ими и не предлагать. Во-первых, блондин абсолютно спокойно относился к онигири, куда сильнее его привлекала выпечка с фруктами. Во-вторых, после этой фразы Кенма увидел, как рыбьи глаза впервые меняются на живые. Отказ от угощения стоил того. Минутный ступор доктора подошел к концу. По лицу доктора растянулась улыбка, отчего тот показался еще более ярким, Акааши пришлось все-таки опустить взгляд, хотя старался терпеть до последнего. А огромный ураган цвета приближается и садится напротив. Бокуто смотрит на пациента с другой стороны и теперь уже может приметить детали. Синева на лице осталась, но осталось заметно меньше. Смертельная бледнота ушла, даже чуть-чуть розоватый цвет на щеках появился. Парень одет в толстую кофту, плотные темные штаны и теплые махровые носки в забавную полоску. Трикотажные манжеты натянуты до самых пальцев, а молния кофты застегнута до самого конца, даже завязаны шнурки у горла, стягивая капюшон в сморщенное нечто. На столе лежала странная тряпка в разводах и несколько кистей, которые на вид больше походили на палки. Все-таки в представлении Бокуто кисть – это такая большая мохнатая часть в конце, чтобы можно было размахнуться. А в кистях Акааши было по три волосинки, да и сами по себе кисти такие тонкие и небольшие. Ну и последнее, что больше всего бросалось в глаза – огромная папка бумаги, из которой вынули один лист, но не успели еще ничего нарисовать. Чуть позже доктор замечает, что и воды то в стаканчике нет. - Акааши, ты спаситель! – доктор легко открывает контейнер и достает рисовый шарик. Кушает не очень аккуратно, но с аппетитом. Почему-то это привлекает внимание парня и, хотя смотреть на яркое все еще больно, но видеть живые эмоции было необычно и… приятно. Чувство, что тебе доверяют и не боятся открыться– это тоже ярко, но не отпугивает, а наоборот, привлекает. – Вчера с ночи поесть не мог, привезли такого буйного пациента. Пришел в столовую, а там прям все, что я не люблю, как на подбор! - А вы привередливый, сенсей. – уголки губ едва заметно приподнимаются, а ощущение легкости медленно растекается по всему телу. Буря внутри него ушла, зато появилась другая, что сидела прямо перед ним и нагло поедала его лакомство. Будто задабривает монстра. - На самом деле не очень. Но после буйных пациентов и кучи потраченных сил и калорий хочется чего-то питательного, а не сладкой рисовой каши на молоке, - доктор в два укуса съедает большой онигири и уже принимается за второй. Брюнет с дрожью понимает, что сам бы расправился с таким только минут за пять, – но твои онигири меня просто спасли! – Бокуто поднимает глаза и широко улыбается, не стесняясь ни самого Акааши, ни риса на своих губах. Поразительная открытость. - Если Вам так не нравится еда тут, то почему не берете с собой из дома? – Кейджи решил, что так откровенно рассматривать доктора будет чересчур даже для психически нездорового человека. Парень нырнул в сумку и достал оттуда пенал с простыми карандашами, металлическую коробочку с угольными карандашами и маленький пластиковый контейнер с едва-едва потемневшей клячкой. - Было бы время, я бы собирал, - Бокуто успел расправиться с угощением и плотно закрыть пустой контейнер. Нужно будет не забыть выкинуть. Краем глаза Акааши замечает, что огромные золотые глаза теперь переключили внимание на его ладони, а потом и на то, что уже было выложено на столе. – Знаешь, когда живешь один, то совершенно не хочется для себя готовить. Иногда даже просто заходить домой не хочется. Поэтому у меня много работы и тренировок, а дома только сон и душ. - Вроде бы, доктор тут Вы, а симптомы депрессии нахожу у Вас я. – парень достает из сумки маленький канцелярский ножик и начинает аккуратно затачивать несколько карандашей. Когда брюнет увлекался и уходил в работу, то совершенно не обращал внимание на то, что происходит вокруг. Часто замечал, что в конце от грифа карандаша не оставалось ничего, только едва заметный кусочек торчит из-под дерева. Поэтому Кейджи сделал для себя маленькую традицию: проверять состояние карандашей, красок и кистей, чтобы в процессе не нужно было бы отвлекаться. - Ну нет, это не депрессия, - тут же возразил доктор, откидываясь на стуле. Не спрашивая, он взял так заинтриговавшую его пластиковую коробочку, открыл и стал рассматривать.Как только наскучило смотреть, провел пальцем по ней. С удивлением обнаружив подушечку пальца чистой, Бокуто, для достоверности, потер пальцы между собой, но никакого ощущения грязи не было. Тогда он не удержался и немного надавил, чувствуя, как содержимое деформируется и остается небольшой ямкой. Даже отпечаток остался. – Скорее не совсем здоровое одиночество. - А есть такая болезнь? « Не совсем здоровое одиночество», так и называется? – Кейджи улыбнулся. Доктор сейчас больше походил на ребенка, чем на взрослого умного мужчину, который сейчас должен как бы лечить его самого. Хотя…трудно признаться, но Бокуто действительно его лечит такими глупостями, отчего-то же ему становится так легко и спокойно на душе. Даже улыбаться не так уж и страшно. - Пф. К чему диагнозы, Акааши?! Люди такие интересные и уникальные, что пришлось бы для каждого придумывать отдельные болезни и называть их особыми именами ученых. То, что ты сюда попал аж пять раз, ведешь себя одинаково и возвращаешься при одинаковых обстоятельствах вполне можно назвать «синдром Акааши Кейджи», но зачем? Зачем вешать ярлыки только потому, что ты не такой, как все? Обстоятельства бывают разные. Лучше уж помочь смягчить то, что давит, а не давать плохую пищу для размышления человеку, который оказался тут явно не из-за хорошей жизни. Бокуто надавил на клячку еще пару раз, пока эмоционально говорил свою речь. Говорил искренне и открыто, не стараясь прикрыться красивыми словами, чтобы повлиять на пациента. Котаро произносил эти слова уже тысячу раз, у него в практике уже несколько десятков пациентов, которые медленно вошли в привычную жизнь, не принимая ни одной таблетки и не зная, чем же они болеют. Многие твердили, что психолог из Бокуто действительно великолепный и тонкий, но в психиатрии ему делать нечего. Доктор долго доказывал, что зачастую люди в последней стадии оказываются как раз из-за навязчивых мыслей и упоре на диагнозе. Что при работе в другом русле на ранних и средних стадиях можно просто действовать иначе и человек не будет чувствовать дискомфорта. Однако проблема была как раз таки в таких «острых» случаях и последних стадиях. Ведь больные на начальных и средних этапах часто и не подозревают о болезнях, а в таких местах оказываются те, кому уже или невозможно, или практически невозможно помочь. Сердце Акааши будто пропустило удар. Карандаш предательски валится из рук прямо на свежезаточенный гриф, отчего тот превращается в крошку. Кейджи смотрит на мелкие кусочки, разлетевшиеся по поверхности стола, и понимает, что внутри сейчас что-то точно также разрушилось. Вдребезги.

- Успокойся.

Черт, да о каком спокойствии может идти речь, если прямо сейчас его лечащий доктор сказал, что он не болен. Ему всего лишь нужна была помощь, о которой он не догадывался. Если он не рыл сам себе могилу, занимаясь самоанализом происходящего и перечитывая тысячи статей по психологии и психиатрии, то, наверное, все было бы лучше. Это странно. Все оставшиеся в памяти годы, каждый день парень внушал себе, что не болен, что видел по-настоящему больных людей и он на них совершенно не похож. И разговаривать самому с собой не настолько и странно. А вот услышать от другого подтверждение своих мыслей оказалось неожиданно. Медленно приходит осознание, что уже пару минут он безотрывно смотрит на стол. По щекам тихо, не издавая ни единого лишнего звука, текли слезы, скапливаясь на подбородке тяжелой каплей. Парень уже давно не плакал. Очень давно. Но сейчас были другие слезы. Это похоже на то, когда видишь чужую агонию и близость конца, а смерть не наступает. Ты уже не можешь помочь, но и убить не в праве. А когда смерть приходит, то не чувствуешь горя, потому что испытывал его все время до этого самого момента. И идут слезы. Слезы облегчения, что мучения закончились. И твои, и того, кого мучили. Тихий скрип половицы и пара шагов вокруг стола. Бокуто аккуратно встает сзади Акааши и немного по-медвежьи обнимает тонкие плечи брюнета. Доктор кладет подбородок на макушку и смотрит в окно, чтобы Кейджи не чувствовал лишнего давления оттого, что кто-то видит его слезы. Все-таки слишком личное, хотя реакция немного выбила из колеи: Бокуто ожидал споров, истерики, долгих дискуссий, но не слез. Акааши все также смотрел на стол и не шевелился. Казалось, что тот превратился в куклу со стеклянным взглядом, но это не так. Доктор тоже чувствовал, поэтому просто обнимал его, едва ощутимо покачиваясь в стороны. У людей невероятная память: простые покачивания подсознательно дают отклик о младенчестве, когда их укладывали спать в люльке или же укачивали на руках. Действует почти на всех, кроме тех, кто был лишен родителей с самого рождения. И сейчас Кейджи чувствовал, как медленно возвращается в реальность. - Когда будешь готов, то приходи. Второе крыло, по коридору третья дверь налево. Можешь без стука и всяких «Бокуто-сан», - он едва заметно улыбнулся. Все-таки приставка сильно задевала и мешала процессу восстановления, как считал доктор. – Когда поймешь, что сможешь рассказать все, я постараюсь помочь. Хотя бы разложим по полочкам и придумаем какие-никакие методы борьбы. Брюнет едва заметно всхлипывает. Ему хочется стереть с лица слезы, но огромный доктор за спиной и его сильные руки не дают и пошевелиться. Кейджи дышит через рот и старался не пропустить ни одного слова, ни одного вздоха Бокуто. - Ты тут не потому, что ты болен, а потому что ты не знаешь, как решить свою проблему, - сенсей мягко отпускает худенького пациента, после чего осторожно, нарочно медленно, забирает ножик со стола и опускает его к себе в карман. – А если будешь не готов, то приходи поточить карандаши. На прощание доктор едва ощутимо хлопнул по плечу и громкими шагами направился к выходу. Акааши все еще смотрел на стол. Цвета вокруг него стали сгущаться и плыть. По столешнице орехового цвета стали разбегаться угольно-черные разводы карандаша, смешиваясь с красным от металлической коробочки и бурым от кистей. Бумага, начиная с краев, собирала серые оттенки, расползаясь, подобно акварели на мокром листе, к центру, а потом по всей поверхности. Как за пару мгновений эти цвета престали быть привычными? Но куда больше волновало другое. Спина горела. Плечи плавились. Он ощутил могучее тело доктора и почти растворился в нем. Кейджи чувствовал, как это тепло пробегает вниз и согревает до самых кончиков пальцев. У него даже лицо горело, наверняка было красным. Может, у него жар? Может, сидеть всю ночь у окна босым было плохой идеей, и теперь придется расплачиваться простудой за свои глупости? Вот только Акааши не был болен. Скорее наоборот, парень чувствовал себя куда более здоровым, чем когда-либо. Тело стало легким, а контролировать свои движения можно без каких-либо трудностей. Невероятно. И вдруг приходит осознание. Голос молчал. Молчал все это время. Не помог, не подсказал, не направил. Лишь в последний момент одернул, чтобы тот не совсем отпустил себя при докторе. Причем тянул до последнего. Не встрял в разговор, не перевел мысли, не сделал вообще ничего, что обычно делал. Даже не испортил впечатление, чтобы к Акааши больше никто не подходил. - И что скажешь?

- А тут нечего говорить.

- Первым бежишь с тонущего корабля, значит. Акааши сделал глубокий вдох и посмотрел на руки. Кажется, все вокруг такое, как и было раньше. Вот только сейчас он будто не часть этого мира. Этого холодного и чужого мира. Ему все еще тепло.