Кровь и Вино

граф, тише! шаги во тьме ночной слышишь? немилость я навлёк свыше давних лет виной. смерть идёт за тобой!

— Да, да, я безусловно рад вас всех видеть! «Боже, как же вы все мне надоели».

— Предлагаю пройти в залу для продолжения беседы, её обстановка весьма к этому располагает. «Уйдите, пожалуйста, уже наконец, я, честно, устал».

— Жениться на дочери герцога с запада? Это очень… заманчивое предложение. «Я вас умоляю, в жизни видеть подле себя никого не хочу».

— Конкретные сроки? Я ничего не могу обещать, вы же понимаете? «Да я лучше из окна выброшусь, чем подобное обещать буду!»

— Выгодный брак? О, я… Я прекрасно понимаю, что земли герцогства будут принадлежать мне в дальнейшем, но… «Почему сюда просто не может ворваться оборотень и откусить всем головы? Ах… Я же их всех в округе и перебил».

— Хорошо. Я подумаю над этим, постараюсь поскорее дать ответ. «Не дождётесь!»

Кажется, Чуя знатно вымотался за сегодняшний день. Эти фразы граф повторял изо дня в день, из часа в час, когда в поместье прибывали вельможи из других округов с предложениями династического брака с их дочерьми. Чуе это уже в печёнку въелось; каждый раз он повторял одно и то же, с улыбкой обещая в скором времени прислать в письме окончательный вердикт, и даже впоследствии не откладывал в долгий ящик всё это дело — он просто забывал об этом, грубо наплевав на традиции общества. Он понимал, что такое поведение может сказаться на его титуле, но предводительство над армией наученных истреблять нечисть, причём весьма удачное и ни капли не провальное, полностью затмевало тот факт, что граф так сильно медлит. Продолжение рода, всё такое. Сидя в кресле и раздумывая над подобным, — когда-то же придётся всё равно задуматься, верно? — Чуя вздыхал и понимал, что, кажется, он родился немного не в том времени. Быть может, в будущем вопрос женитьбы будет стоять не так остро? «Двадцать два года — да в эти лета люди готовы умирать!» — «Я бы с удовольствием лучше уж умер прославленным полководцем, чем обычным графом с кучей детей, которые точно так же умрут в двадцать два или тридцать». А ведь Дазай погиб именно в эти года, повторяя судьбы большинства вельмож своего времени, только не от болезни и не на войне. Погиб — это образно говоря. Погиб графом, оставшись жить вампиром. У Чуи даже сил думать нет о чём-то ещё, мысли мечутся отрывками, о которых граф тут же забывает, вперив взгляд в стену. За сегодняшний день он не выходил из поместья и чувствует себя, будто заместо крестьянской лошади поле пропахал. Руками. На солнцепёке. С самого утра Накахара подскочил, ошеломлённый новостью, что сегодня должен принимать гостей. «Откуда? Каких? Почему я только сейчас об этом узнал?» — читалось в его глазах, когда как вслух граф сказал, что уже готов. Да ни черта не готов! После ужасно постыдной ночи просто отвратительно ныли ноги, передвигаться быстро представлялось огромной сложностью, ещё и воротник поднять нужно, чтобы на шее этих позорных синяков никто не увидел. Стоя перед зеркалом, Чуя отчаянно лохматил свои свисающие пряди, чтобы и они скрывали те «трупные пятна», что за ухом. «Подлец… Вырезать бы серебром на его лбу морду свиньи, посмотрел бы я тогда, тц». Что видели впущенные дворецким гости? Улыбающегося и при параде графа, стоящего едва ли не по стойке «смирно», звонким голосом приветствующего и приглашающего пройти в главную залу, на столе в которой уже стояла бутылка вина многолетней выдержки. Как было на самом деле? Услышав о прибытии гостей, Чуя, случайно наступив на мантию, оставил её в итоге лежать на пороге своих покоев, а затем почти сбежал по лестнице, оступившись на последней ступеньке и чуть не врезавшись лбом в дверь, чудом успев выпрямиться. С утра, в общем, день не задался. К концу первой, весьма интересующей — в кавычках — графа беседы, дворецкий объявил о прибытии второй делегации — Чуя был готов выругаться. Его не предупредили? Да как так! «Ах, или… Или я совсем забыл, что… Что читал эти письма вчера». Провожая первых, граф выглядел точно так же, как и при их встрече. Дежавю. И какое дежавю! Накахара повторил почти все свои фразы от начала до конца. Сначала — западное герцогство, за ним шло южное графство, и Чуя, повторяя одно и то же, в мыслях отвлёкся, вспоминая, а не должна ли быть третья партия… Он, чёрт возьми, даже позавтракать не успел, оставив кушанье на подносе, которое дворецкий принёс к его постели. Живот предательски урчал, но улыбку с лица убирать было нельзя. «Мерзкие люди. Когда это я стал ненавидеть своё окружение? Ах, точно… С сегодняшнего утра». Гости соседнего графства были упорны. Как бы Чуя не сводил тему с женитьбы — он, чёрт возьми, даже в глаза эту графскую прославленную дочь не видел, а тут получите, называется, и распишитесь, а рассмотрите потом, — визитёры упрямо не сходили с цели своего прибытия сюда. Расхваливание достоинств и побед графа потихоньку сходило на укоры о том, что тот до сих пор холостяк, а ведь на родство с ним давно виды имеет большинство вельмож, у которых дочери якобы красавицы неписанные, да и вообще, мол, милорд, не пожалеешь! «Пожалею, пожалею, — вздыхал граф, прикрывая глаза и думая об этом, не открывая рта и слушая заумные речи. — Ещё как пожалею. Уже пожалел, что впустил вас и не сказал, что из окна выбросился и, к сожалению, принять не смогу…» В такие моменты, когда у него ясный взгляд, доброжелательный вид, отменная, чёткая речь и с иголочки чистая одежда, Накахаре очень хотелось внезапно стать каким-нибудь грязным трактирщиком, у которого что ни слово — то ругательство, да и руками не брезгует целую толпу буянивших пьяниц выбросить за двери его собственности и обругать ещё больше, прямо как вставшую в грязи клячу, а затем сплюнуть на землю и гордо удалиться, стуча каблуками не менее грязных сапог. Но Чую воспитывали не так. Встреча длилась дольше первой и была ужасно изматывающей. К её окончанию, которого граф ждал с огромным нетерпением, ведь уже желал лечь головой на стол и вытянуть руки, протянув что-то нечленораздельное, у Чуи язык, кажется, немного заплетался, а голова работать перестала. Он встал около девяти утра, принял первую делегацию в десять, вторую — в полдень, совершенно наплевав на то, что пропускает положенный по расписанию полдник (который Накахара даже не ел), а проводил гостей к четырём часам. Четырём! Чуя в течение половины дня замолкал лишь на пару минут, чтобы потом опять начать говорить, и говорить не какую-то там неинтересную бурду, а значащие вещи, а ещё должен был внимать сказанному, чтобы не ответить что-нибудь неподходящее. Под конец Чуя готов был признаться, что кивал головой и отвечал положительно только для того, чтобы к нему не было лишних вопросов, да и «гости дорогие» долго не задерживались. Вместе с этим граф с грехом пополам, внутренне сопротивляясь и одновременно понимая, что без того никуда не деться, скрепя сердце согласился на чёртов бал — роскошный, шикарный, но почему-то именно в его поместье, который Чуя должен устраивать сам, чтобы поближе познакомиться с претендентками на место его жены. «Как прекрасно, — думал Чуя, закатив глаза, когда гости отвернулись, — у нас и у них под окнами кровопийцы с волками-переростками скачут, а им лишь бы своих дочерей возле меня увидеть… Мерзавцы. Какая жалость, если их драгоценных дочурок сожрёт какой-нибудь вурдалак, в каком же ужасе будут пребывать их родители. А мне-то что? Я предупреждал!» После того, как дверь закрылась, Чуя устало выдохнул, нахмурившись и потерев пальцами глаза, а затем чуть откашлялся и бросил слуге о желании выпить кофе. Желательно, если чашки будет две. Сейчас только начало пятого, а графу уже неимоверно хочется хотя бы полежать час без движений, если не поспать. В кабинет идти… Далеко. Долго. Чуя устал. Он вроде ничего особо и не делал, но это словесное долбление по мозгам одним и тем же как обухом по голове на протяжении целого дня было, и Накахаре хочется помолчать остаток дня. Нет, ещё несколько дней. Те несколько дней он готов делать всё, что душе пожелается, хоть на коне скакать, но говорить — ни-ни. Чуя просто медленно тащится по ступенькам обратно вверх, смотря на свои ноги. Он просто медленно садится в кресло за своим столом, пропуская мимо взгляда стопку каких-то бумаг — важных? Нет? Графу всё равно! Усталости в теле как таковой нет, а вот язык чуть ли не разрывается на части, и в горле першит. В кабинете душно. Чуя понимает, что недоволен практически всем, что сейчас вокруг него происходит, и недоволен весьма необоснованно — у него просто настроение подпортилось, вот всё не так и не эдак. Всё так и всё эдак будет тогда, когда граф дождётся ночных сумерек, уйдёт в покои и упадёт лицом в подушку, радуясь, что завтра никаких встреч с людьми не намечается. Если только, конечно, в расчёт не брать встречу со своим полночным гостем, который уже стал практически постояльцем. «Я уверен, что, будь моя комната абсолютно темна, иль стой в ней огромный тёмный сундук, например, этот вурдалак точно бы в нём обосновался на постоянной основе». А кофе, оказывается, смягчает гнев. Стоило слуге принести горячий напиток, граф будто ожил. Среди его окружения, насколько Чуя знал, кофе никто не пил, но этот бодрящий запах был знаком ему ещё с детства: торговец-путешественник, дружащий с его родителями, однажды привёз из дальней поездки за море мешочек с ароматными зёрнами каффа или, как его называли уже здесь, кофе. С тех пор родители, а потом и Чуя, заказывали плавающим в жаркие страны морякам эти чудесные зёрна. Естественно, кофе определённо изобрели боги, иначе почему Чуя восстаёт из полумёртвого состояния после глотка? Ладно, не глотка, но после двух чашек вкус к жизни явно медленно, но всё-таки возвращается — как старик, ворчащий и шаркающий ногами, зато возвращается! Граф сонно моргает, рассматривая теперь кофейные разводы внутри одной чашки. Держит за тоненькую ручку пальцами, вперив взгляд в золотую каёмку. Чашечка такая маленькая, если подумать, а ведь деревенщины в тех же трактирах, к примеру, не скупятся на огромные деревянные стаканы под не менее большие порции алкоголя. Да они одну такую чашку как закуску зубами раскусят и не подавятся, посетовав лишь на отвратительный вкус. Чуя уже говорил, что иногда ему хотелось быть трактирщиком? Так вот. Таким, который может осушить бочку дешёвого пойла, тысячу раз разведённого какой-нибудь чертовщиной, утереть рот после и даже не окосеть. Удивляясь такому количеству странных мыслей, граф начал с ужасом осознавать, что вся эта вельможеская рутина ему осточертела. В какой-то мере лишь, правда, Накахара ведь не против снова и снова направлять стражу с её войсками на бесчинствующих нечеловеческих тварей; Накахара готов даже сам в бой ринуться, ему же это нравится, а вот погружаться с головой в такие тягостные моменты, как свадьба, совместная жизнь и дети, что-то не очень хочется. Не хочется от слов «совсем» и «вообще». «А как на это отреагирует Дазай?.. Ещё и этот чёртов бал… Даром он мне не сдался, зачем я согласился? Чтобы не терять уважения в глазах других? Пф, да нужно оно мне, — Чуя слегка нахмурился, с тихим стуком поставив пустую чашку на стол. — Я отвратительно мягкотелый в последнее время. Ни тому не отказал, ни другому. Ужасно, — граф встряхивает головой, имея в виду, что не отказал Осаму прошлой ночью, и под наплывом свежих воспоминаний трёт свою шею, на память трогая пальцами места, на которых распустились поцелуи смерти. — И… И ладно он, он не принуждал меня. А они принуждают! Да кто они для меня такие? Такие же титулованные подонки, как и я, которым лишь бы достойного графа с мешками денег за спиной заиметь в родстве? Чу-ушь. Вернее, не чушь, но чтобы я согласился на это? Что мне мешает отказаться? Я наоборот буду лишь счастлив, если эти важные особы отвернут от меня свои мерзкие носы. Ох, — Чуя вздыхает, — и когда это я стал такого же мнения о себеподобных, как и Дазай? Ещё и так внезапно. Когда я стал женоненавистником? Хах. Немудрено стать чьим-то ненавистником, когда что-то упорно перекладывают в твои руки при такой напряжённой атмосфере». Граф стучит пальцами по столу, прикрыв глаза. Поток мыслей резко прекратился, поэтому Чуя рассматривает мелькающие светлые пятна в темноте закрытых век. Тишина и покой воцарились кругом, даже слуги, кажется, вывалили всей толпой за стены поместья — погода весьма хороша, и даже выглянуло солнце, прогревая промокшую землю. Это именно та погода, когда светило стоит высоко над поместьем, а внизу всё ещё прохладно, как после дождя, и лучи ярила греют лицо, если поднять голову к небу. У графа даже возникает идея выйти на улицу, но его, кажется, немного разморило в нагревшемся кабинете. Высокая спинка кресла защищает от прямого попадания лучей из окна, и граф замер единственной тёмной фигурой во всей комнате. А если вампиры при жизни, те самые, которые обращённые, любили солнце и свет, любили тепло и ясную погоду, — как они живут в своём неживом обличье? Отчаиваются настолько, что выходят под палящие лучи, чтобы в последний раз насладиться этой ужасной болью? Или вынуждены смириться и уйти под покров ночи? Чуя даже приоткрыл глаза, думая и понимая, что склонится к несказанному третьему варианту, ведь не будет смиряться с положением не выходящего на солнце, а будет только рад, что теперь в его власти лишь холодная и долгая ночь. Закрывает глаза. И не замечает, как засыпает.

Тьма.

Вокруг сплошная тьма, и ветер воет где-то наверху, раскачивая верхушки елей из стороны в сторону, грозя сломать, чтобы те с треском упали вниз. Сзади — тьма. Впереди — тьма. Только ноги шагают впереди по склизкой дороге сквозь непроходимую чащу, а рук касаются колючие ветви, беспощадно разрывая рукава и оставляя на них затяжки. Звенящая тишина и нереальность происходящего — вечные спутники. Сколько Чуя уже идёт? Он сбился со счёта шагов. Тропа не кончается, конца-края не видно. Ни одного дикого зверя. Гнетущее одиночество.

«Не оборачивайся».

…Тишина? Ни единого нового звука. Граф вздрагивает, когда где-то наверху слышит скрежет — одна из раскидистых ветвей всё-таки сломалась и повисла с глухим стуком о ствол. Если бы Чуя мог удивиться, почему ему ещё не выкололи глаза, он бы удивился, а так он просто жмурится, закрывая лицо ладонью; идёт словно вслепую, никуда не сворачивая, не пытаясь что-либо разглядеть перед собой. Зачем он вообще бредёт по этой чаще? Заблудился? Мысли полностью обрываются, ворочаясь слишком медленно.

Сзади.

Сзади что-то неминуемо приближается. Тихий звук быстрых шагов сменяется на более громкий. Чуя закрывает глаза, борясь с желанием обернуться, чтобы встретить смерть лицом к лицу. Внутренний голос твердит не оборачиваться, и граф немо подчиняется этому, ускоряя свой шаг. Он бежит. Бежит так, как не бегал никогда; как не бегал бы от преследующего его волка или оборотня; как не бегал бы от разъярённой толпы с вилами и огненными палками, взбунтовавшейся против своего господина. Бежит сломя голову, опустив её и закрыв лицо руками, надеясь только на то, что ноги его не подведут, не споткнутся о ветку или ещё что-нибудь. Его догоняют. Догоняют беспощадно и быстро, пока Чуя сквозь застилающие глаза слёзы не видит тонкой полоски света впереди. Кажется, он может или бесконечно бежать, или упасть и больше не подняться, если посмеет сбавить шаг. Сзади, сзади, сзади… Сзади смерть. Он протягивает руку к свету, совершенно перестав закрывать лицо — пусть по нему хлещут ветви, пусть оставляют свои раны, Чуе всё равно. Но не успевает. Что-то громоздкое хватает за плечи когтями, разворачивая к себе. Сверкнули два красных глаза, прежде чем граф успел разглядеть лицо собственной погибели.

Душераздирающий крик.

Крик сопровождает стремительное пробуждение, и Чуя, едва ли не подпрыгнув на месте, резко просыпается, шумно вздохнув. Перед глазами — всё тот же кабинет с проникающими в него вечерними лучами солнца, но тишина не способствует успокоению. Сердце бьётся оглушающе громко, Чуя прикладывает ладонь к груди. А потом тихо ругается. Кофе, очевидно, не располагает к хорошим снам. — Быть может, мне стоит прогуляться… Ноги почему-то дрожат, и чувствуется, будто они набиты ватой, как у тряпичной куклы. Чуе стоит больших усилий встать, опираясь на стол, и после этого предательски темнеет в глазах и звенит в ушах, но то происходит лишь пару секунд — такое случается. Граф вздыхает, зарывшись пальцами одной руки в спутанные пряди, и чуть за них тянет. «Никогда бы не подумал, что мне захочется побыстрее увидеть эту клыкастую рожу за окном». Подходя к двери, граф вслушивается. Подозрительно тихо. Слуги устроили сиесту, подстроившись под уснувшего господина? Это странно. Он даже медленно открывает дверь, выглядывая в коридор. И… Никого? Совершенно. Коридор абсолютно пуст, лишь перекати-поля посреди не хватает, подгоняемого порывом сухого ветра. — Эй? — Чуя нервно сглотнул, забыв, что никогда подчинённых не «эйкал». — Кто-нибудь? В ответ, как и ожидалось, ровно ничего, и граф поёжился, оглядевшись ещё раз, ступая в пустынный коридор. Шаг, второй, третий — все странным гулким эхом раздаются во всём поместье, и у Чуи от осознания того, что он в собственном дворянском гнезде один, чуть ноги не подкашиваются. Когда это он стал так бояться непонятно чего? А ноги действительно подкашиваются, да и сам Накахара чуть не вскрикивает, резко выпрямившись и обернувшись, когда за спиной громко хлопает дверь. Должно быть, это гуляющий по поместью ветер её закрыл… ведь так? Если ветер гуляет по поместью, значит, и главные двери не закрыты. — Что происходит? — Чуя нахмурился, оглядываясь снова и надеясь, что кто-то да покажется, почувствовав, что шутка милорду явно не понравилось. «О, Господь, да лучше бы это была шутка». Необъяснимый страх ползёт по спине мурашками, пока Накахара спускается по главной лестнице вниз, уложив руку на перила — под ладонью скользят декоративные шишечки. Граф почему-то жмётся к этим несчастным перилам, как ребёнок, что боится оступиться и упасть, кубарем скатившись со ступенек; шаги продолжают громким звуком отражаться от стен, повествуя о том, что тишина до сих пор ничем не нарушена. Это немного пугает, вернее, Накахара даже не знает, что его пугает больше — ни единого звука в поместье, или возможность внезапного появления этого самого далёкого звука? Хлопка дверью в конце коридора, например, или ещё чьих-то шагов… Двери и вправду немного приоткрыты, и Чуя, вновь нервно сглотнув, причём даже несколько шумно, и оглядевшись по сторонам в поисках непонятной опасности, демонстративно нахмурился, пытаясь заменить страх гневом. «Чтобы я, граф, да так боялся? Вздор!» Вдохнув полной грудью, граф, постояв немного перед открытыми дверьми и на секунду прикрыв глаза, отворяет их. «Что за беспредел?» — готов выкрикнуть он гневно, пугая всех слуг в округе. Или не так? «Что за самоуправство!» — вот, так будет даже лучше. Или?.. Или сразу потребовать объясниться? Должна же быть хоть какая-нибудь веская причина, чтобы оставлять милорда в одиночестве. Но ни один из вариантов граф сказать не успел. Ни выкрикнуть, как и думал сделать, ни громко сказать, ни даже прошептать. Слова просто застряли в горле болезненным комком, а сердце пропустило удар. Если бы от страха можно было онеметь, то… То Чуя, кажется, онемел. Это, бесспорно, возможно. Взору открылась страшная, кровавая картина, в которую, как говорится, чем больше вглядываешься, тем больше леденящих душу вещей видишь. Кошмар наяву. Прекрасное, скрывшее в себе нечто ужасное. Великолепный цветочный сад, посреди которого сплошь и рядом — жестоко растерзанные вассалы в лужах собственной крови. Алые розы, стебли которых алее самих бутонов. Чуя прикрывает дрожащей рукой рот, опираясь плечом на входную колонну. У него колени подгибаются. В голове полнейший бардак, но слова — ни одного. Ничего такого, что могло бы выразить состояние графа. О, эти мёртвые тела несчастных! Кажется, даже вервольфы так жестоко не раздирают своих жертв в кровавое месиво, заставляя их плакать и после смерти кровавыми слезами. Весь этот ужас безостановочно сопровождает не менее ужасающая тишина — верный спутник тихой смерти и впивающегося в душу иглами кошмара. Граф не слышит собственного дыхания или хрипа, заменённого на крик — громче издать не может. Сверху слышится тихий шорох, и Чуя, резко подняв голову вверх, встречается с парой ярко-красных глаз. Глаза, напоминающие спелые вишни. Это глаза… пришедшей за ним смерти. Граф в последний миг успевает вглядеться в лицо личной погибели, а затем слышит крик.

Свой собственный крик.

— Граф! Что-то мелькает в голове. Какая-то мысль. — Граф, с Вами всё в порядке? Чую трясут за плечо. Совсем слегка. Резко распахнувшиеся голубые глаза видят перед собой огонь свечи, мягко освещающий темноту кабинета. Над ним свесился его дворецкий, обеспокоенно глядя на господина. Граф выглядит испуганным, с осунувшимся лицом; он растерянно оглядывает свой стол — на нём стоят две чашки с кофейными разводами внутри каждой, да и сам Накахара слышит дыхание слуги. Это был всего лишь кошмар в кошмаре. После таких снов дети просыпаются с громким плачем, растирая слёзы по лицу, а потом беспомощно прижимаются к родительской груди, ища в материнском тепле успокоения и защиты от подкроватных монстров. Чуя приподнимает голову с затёкших рук, хрустя шейными позвонками, и встаёт, даже не сдвинув кресла. Его взгляд пуст. — Ударь меня по лицу, — граф совершенно спокойно смотрит на дворецкого. Правда, кажется, сквозь него. — Милорд? — Ох, забудь. — Чуя наотмашь бьёт себя ладонью по щеке и шипит от боли, понимая, что эта реальность — наконец-то не сон. На его лице тотчас появляется красное пятно, слух улавливает сетования дворецкого, но граф не замечает. Не слушает. Не вслушивается. Он помнит, чем закончилась его последняя попытка уловить хоть один несчастный звук в звенящей тишине. Дворецкий ещё что-то спрашивает. Чуя что-то отвечает — кажется, даже невпопад, ведь слуга только вздохнул, отдавая в руки милорду канделябр с тремя воткнутыми в него и горящими восковыми свечами. Шагая по коридору, граф слышит свои шаги и старается идти как можно тише — этот звук отдаётся в ушах и в памяти чуть ли не болезненно. Неужели кофе так повлиял на тревожные сны? На ужасные, просто кошмарные, едва не граничащие с реальностью, ведь Чуя отчётливо помнит, как проснулся, как темнело в его глазах, как подкашивались ноги от увиденного, как хотелось кричать, но голос будто пропал; закрывая дверь в свои покои, Накахара спотыкается о сброшенную у порога утром мантию и чертыхается, описав огоньками свечей в воздухе незамысловатый кривой узор и едва не выронив подсвечник на пол. Он проспал так долго? Сейчас около одиннадцати. Кофе будто дало обратный эффект. «Это из-за того, что я выпил чётное количество чашек, — Чуя устало усмехается, ставя канделябр на стол, поправляя воротник рубашки и оттягивая его пальцем — теперь можно наконец его ослабить, никто не будет пялиться на тёмные следы на шее и за ухом. — Выпил одну — не спишь, выпил две — как младенец. Выпил три — не спишь два дня. Определённо. Или я стал ужасной неженкой. Наверное, это заметил Дазай, раз позволил себе такую мерзость… со мной». Вздохнув, граф буквально в мыслях тотчас воспроизводит чужой интонацией восклицание: «Но тебе же понравилось!» Взгляд падает на перо, стоящее в чернильнице.

Я видел смерть. Она прекрасна. Она придёт на голос твой. В её глазах нет глаз несчастных, Что тянут, тянут за собой. Но гибель много лиц имеет: Вкус вишни пряной на губах Под вкусом мёртвой крови тлеет, Всю сладость обращая в прах. Есть смерть, что смертью быть не хочет — Та с радостью отдаст жизнь в долг. Есть смерть, что над живым хохочет, В последнем вздохе зная толк. А есть Несущая Погибель. Из тьмы сверкая волчьим взглядом, Она, подобно тихой глыбе, Как кошка, прокрадётся рядом. Она, кружа вороньей стаей, Мигнёт свечой кровавых глаз — Во тьме лесов твой крик растает, Ведь не уйдёшь ты в этот раз.

— В этот раз, — Чуя, закусив щёку изнутри, стучит наконечником пера по столу. Он оставил большую кляксу вместо точки. — Как-то слишком мрачно звучит. Пугающе, что ли… А если этот дурак назовёт себя Несущей Погибель, я выпну его из окна. Граф, глубоко вдохнув и потянувшись, ведь сидел в скрюченном состоянии долго — ещё бы, он ведь не великий поэт, чтобы пять четверостиший выдать за пару минут, — выдавливая из себя эти несчастные рифмы и ругаясь на себя за то, что вообще взялся писать такую муть, а мог спокойно что-нибудь почитать и лечь спать, не дожидаясь ночного гостя, протёр глаза и посмотрел на своё окно. Сегодняшняя ночь абсолютно бестучна и безветренна, на небе — полный диск белоснежной луны, а ещё Чуе совершенно не хочется теперь спать. Взгляд у Накахары ясный, да и мысли не спутаны. Хоть садись на подоконник и свешивай ноги вниз, встречая гостя заранее. В принципе, Чуя хочет так сделать. Он больше не боится тьмы, что наверняка рада на него ополчиться за истребление своих детищ, ведь знает — она сама к нему приходит, сверкая своими хитрыми вишнёвыми глазами. В голову отчаянно лезут отрывки своих ужасных снов, когда на него дважды напало алоглазое чудовище, и уж у него-то точно не было хитрых и добрых глаз, которые можно сравнить со сладкими вишнями. Накахара не хочет признавать, но ему ужасно не терпится увидеть эту улыбающуюся морду, и только тогда он наконец вздохнёт полной грудью и успокоится. «Отлично, — Чуя бьёт себя по лбу. — Теперь тебе неспокойно, ведь ты вспомнил свои страшные сны. Молодец! Ещё гложащие тебя думы о бале и свадьбе, которые тебе навязывают, сюда приплети, так полный набор будет. Дурачина». Граф откидывает голову на спинку своего кресла, положив руки на подлокотники и закрыв глаза. Он ждёт. С закрытыми глазами Чуя отнюдь не засыпает. На столе всё ещё горит две свечи — третья погасла, а время приближается к полночи. «И где его носит», — цыкает рыжий. Ему кажется, что прошло уже слишком много минут, а вампир нагло опаздывает. Решил не приходить сегодня? Это будет в высшей степени удивительно, а Чуя, презрительно фыркнув, почему-то расстроится, хотя и кинет при следующей встрече брезгливое: «Когда же ты дорогу сюда забудешь». Но вдруг за окном слышен тихий стук. Очень близко, как если бы кто-то спрыгнул с крыши на подоконник. И тишина. «Наконе-ец-то. И чего это он медлит?» — Если ты ждёшь, что я подойду и открою тебе окно, то ты ошибаешься, — вполголоса оповещает Чуя полночного гостя, не раскрывая глаз. Он знает, что в свете луны, сюда проникающем, неподвижно стоит одинокая тень. «Вот чёртова леди выискалась, — граф скрещивает руки на груди. — Ждёт, пока впустят и попросят пройти первым». Тень действительно стоит на подоконнике без единого движения, а окно закрыто неплотно. Если гость приложит хоть каплю усилий, он без труда откроет ставню и ступит в графские покои, как, впрочем, и всегда, но нет, сегодня он почему-то решил повыделываться. Отвратительное поведение. Чуя следит теперь немигающим взглядом за тёмной фигурой, переведя взгляд на окно. «Как в тот далёкий первый раз», — хмыкает он. — Ты испытываешь моё терпение, — всё также вполголоса шипит Чуя, встав с кресла — бесшумно, чтобы не разбудить своих слуг, — сделав шаг к окну. «Неужели у него хватает наглости так себя вести? Точно огрею подсвечником по затылку, мерзавец». Окно плотно зашторено, хоть сквозь тёмную ткань и проникает полоска холодного лунного света, но за портьерами виден лишь силуэт его знакомого полуночника. Чуя встаёт прямо перед окном, прошагав так, чтобы наглеющий гость услышал, и у него проснулась совесть, не убирая с груди скрещенных рук. Вампир наверняка своим вурдалачьим зрением может видеть эту недовольную позу, так, может, хоть вельможеская воспитанность в нём проклюнется? Хоть немного. Чуя хмурится, понимая, что Дазай явно чего-то добивается, и это точно графский гнев; Накахара уже пожалел, что ждал этого кровопийцу, желая с ним встречи, ведь тот так невообразимо выводит из себя. Что он о себе возомнил? — Тебе особое приглашение нужно? — Чуя цыкает, чуть топнув ногой и наконец шагнув к окну, резко распахивая портьеры, чтобы посмотреть в эти бесстыдные глаза и высказать упырю всё, что граф о нём думает в самых нехороших для вельможи выражениях, но… замирает, вскинув голову кверху. Прямо как в первый раз, только сейчас Чуя безоружен. Ребёнок, который, злобно фыркнув, спустил босые ноги с кровати, чтобы убедиться самому, что в шкафу никого и ничего нет, да и ему кажутся всего лишь эти шорохи, в итоге сталкивается лицом к лицу с ужасающей улыбкой, растянутой во всё лицо, и бездонными глазами без век с маленькими зрачками, смотрящими на него из темноты. Мгновенно погасли на столе свечи, испустив к потолку свой прощальный дым. На его подоконнике стоит оно. Эти ярко-красные глаза смотрят в душу, пронзают насквозь кровавыми шипами, заставляя беспомощно замереть в ожидании своей участи. Нет там никаких тёмно-красных морозных вишен, нет; в этих алых глазах могут тонуть в собственной крови грешники, ею же захлёбываясь. Эта незатейливая и спокойная улыбка. Та самая, от которой мурашки ползут по спине вниз, а ноги отказываются двигаться, чтобы бежать, не оборачиваясь. Чёрные волосы до плеч и бледное, исхудавшее лицо — истинный мертвец. Чужак стоит неподвижно, вперив взгляд в застывшую фигуру графа. Чуе бросается в глаза одежда незнакомца — знакомиться с ним граф что-то не хочет, — чёрный плащ с белоснежным меховым воротником, и всё остальное — длинная рубашка и штаны — тоже абсолютно белое, ничем не запачканное, хотя и ожидались кровавые пятна. У Чуи даже нервно сглотнуть не получается. «Дружок Осаму? — лихорадочно проносится в мыслях. — Он что, всех своих знакомых решил в моё поместье свести?! Чёрт, я даже двинуться не могу. Почему мне… так страшно». В первую встречу с Осаму колени не дрожали. Тот страх, что затаился и, казалось бы, погиб, растворился вместе с кошмарами, которые снились графу, появился вновь, пронёсся могильным холодом, но не тем, который опаляет шею, касаясь гладкими губами кожи, а тем, что исходит из склепа, из коего пропал захороненный труп. Накахара хочет вздрогнуть, но не может, когда чужак опускается на колено — медленно, не торопясь, как хищник, загнавший беспомощную жертву в угол. Он не прикасается к окну, но выглядит, кажется, белее Дазая, если не белее своей одежды. Чуя следит за ним лишь взглядом. От устрашающе-спокойного голоса, кажется, дрожит даже душа. Граф просто не может двинуться, всего раз посмотрев незнакомцу в глаза. За приоткрытыми губами виднеются клыки. — Я не откажусь от этого особого приглашения. Перед глазами плывёт, и силуэт чужака постепенно растворяется. Чуя, на подкосившихся ногах упав на колени, грохнулся в беспамятство.