Кровь и Вино

«Я слышу чей-то голос. Он зовёт меня. Откуда-то… Только… откуда? Будто из-под воды. Зовёт меня по имени. Он знает меня? Почему зовёт? Мне так хорошо. Здесь тепло и темно. Очень темно. Я, кажется, не двигаюсь? Я не хочу двигаться, но меня что-то двигает. Трясёт за плечо… очень далёкий и весьма обеспокоенный голос… Как из-под воды… С очень далёкой глубины. Или… Или это я был на глубине всё это время? Голова раскалывается». Перед глазами всё жутко размазано и расплывается. Потолок кружится, и земля из-под ног уходит. Не земля — пол; будто проваливаешься сквозь него, пытаясь опереться руками и приподняться. Чуя не пытается, постаравшись лишь сжать пальцы рук и поморщиться. В горле ужасно сухо, потому получается лишь хрипло мыкнуть. Громкие оклики — Чуе кажется, что они громкие — резью по слуху, и в висках болит ещё больше, словно в голову налили свинца. Взгляд не может ни за что зацепиться, улавливая лишь смазанные очертания, но над ним точно склонилось чьё-то лицо. До боли знакомое, даже при том, что всё расплывается. Неужто так себя чувствуют после наступления похмелья? Из горла рвётся хрип, и Чуя тихо кашляет, жмурясь. Чувствуя, что его приподнимают, придерживая в полусидячем положении, он медленно закрывает рот рукой, а голова падает на чьё-то плечо. А так удобнее, оказывается, нежели лежать пластом на холодном полу. Щеки касается что-то ледяное, мягко оглаживая, чуть похлопав, чтобы граф, очевидно, очнулся. Когда взгляд останавливается на двух красных и сияющих рубинах глаз, зрение сразу восстанавливается, а Чуя вздрагивает, хрипло вскрикнув. В нём всколыхнулся усопший ужас, и чувства от пережитого ещё достаточно свежи, чтобы дать этим не менее ужасным глазам оказаться так близко; граф дёргает ногой, сгибая ту в колене, и отчаянно отталкивает от себя чужака, упёршись руками в его грудь, отвернув голову. — Чуя, это я! — графа мгновенно встряхивают за плечи, дабы тот пришёл в себя. Знакомый голос моментально успокаивает, и Чуя прекращает попытку вырваться из хватки гостя. Он шумно вздыхает и смотрит теперь в глаза вампира, видя в них лишь отблеск пряной вишни — никакой острой жажды крови. Он сидит на коленях, держа графа на руке, второй оглаживая щёку и убирая за ухо выбившуюся рыжую прядь. — Что произошло? — Ты… — Чуя, приложив руку к лицу, встряхивает головой, а затем прижимает ледяную ладонь к своей щеке. Холод немного отрезвляет, и граф слегка прикрывает глаза, словно лёд к разгорячённому лбу прикладывает. Затылок побаливает — видимо, Накахара приложился об пол именно им, когда неожиданно отключился. Глаза у Дазая беспокойные-беспокойные. — Ты опоздал. — Я опоздал, а ты с горя решил резко прилечь? — Осаму щурится, сдвинув брови. — Что случилось? Чуя молчит. Он долго смотрит вампиру в глаза, а потом, тихо вздохнув, осторожно приподнявшись, обнимает за шею, прижавшись щекой к ледяной щеке. Осаму, кажется, настолько ошарашен, что ничего не говорит, продолжая держать, только лишь огладив холодными руками по спине. Этот холод так неприятен и приятен одновременно. Будоражит сознание воспоминаниями, но вместе с тем успокаивает, и графу даже всё равно, что о нём думает сейчас его полночный гость — он просто ищет защиты от собственных демонов, так неминуемо выползающих из кошмарных снов в несчастную реальность. Он просто хочет в кои-то веки не драть за кого-то глотку, хладнокровно раздавая приказы, а почувствовать то, что у него самого будет какая-никакая, но крыша. Что-то, что точно его… не обидит. Чуе стыдно, но на его глаза, кажется, наворачиваются слёзы. Это из-за слабости после обморока, больше нет причин, почему двадцатидвухлетнему графу захотелось пустить слезу на чьём-то плече, не ощущая возможности получить пику в спину. Он утыкается лицом в ледяную шею, зарывшись носом в белоснежный воротник, уже давным-давно привыкнув к могильному запаху — он уже не вызывает столь бурных эмоций, став в некотором смысле родным. Нет. Не родным. Но довольно знакомым и не вызывающим опасений или рвотных позывов, кому как. Чуя чувствует, как его действительно прижимают к себе, не отталкивая. А ведь граф бы оттолкнул, будь он не на своём месте. Дазай приподнимается, прижав графа ближе, чтобы тот не упал, и совершенно спокойно держит его на руках — вампиры всегда были и будут сильнее людей, это неоспоримый факт. И Чуя не сопротивляется, лишь крепче обнимая за шею, обхватив так, будто выпусти он её на секунду — и всё растворится, как хороший сон, из которого не хочется возвращаться. Шаги у Осаму тихие, как у кошки, а Накахара прикрыл глаза, на ресницах коих застыла пара слезинок. Он и не думал так радоваться встрече с полночным гостем, которого когда-то хотел в шею гнать отсюда, ещё и охотников натравливал, а что вампир? Вампир ему так ничего плохого и не сделал. И… кто из них теперь бессердечное чудовище? Чуя рвано вздыхает, когда Дазай усаживается на кровать и садит графа на свои колени, продолжая прижимать к себе, мягко оглаживая по спине. Это не страсть, это поддержка любимого человека, не иначе, когда Накахара почти сломлен, а тот, за чьей головой он так гнался, склоняет графскую голову на своё плечо, даря утешение. Чуя понятия не имеет, знает ли Осаму о его слезах, которые уж наверняка высохли в уголках глаз; граф лишь тихо шмыгает, не двигаясь с места. Ему не хочется шевелиться и разрушать такую хрупкую атмосферу. — Ты не рассказал мне, что случилось, — Дазай шепчет на ухо, не нарочно — или нет? — касаясь губами мочки. — Это ведь что-то серьёзное, да? Чуя. Граф плотно сжал губы, и не уткнись он сейчас лицом в чужую холодную шею, он бы точно отчаянно искал, куда ему посмотреть, только бы не в глаза вампиру. Вперил бы, например, взгляд в носки своих сапог, сцепил руки за спиной в замок и — молчок. Болезненно в голове отдаётся то, что Осаму наверняка знает чужака, если и не может помочь, а Чуя глупо упускает шанс быть спасённым. Его всё ещё гложет чувство необъяснимого страха, и граф даже не может согласиться с тем, что чужак не вёл себя опасно — он просто мило попросил впустить его… И это до покалывания в сердце жутко. То, что Накахара не мог двинуться, он только сейчас может соотнести с настоящим гипнозом. «О, теперь я понимаю, — горько и в мыслях усмехается он, — что Дазай действительно не применял своих чар на мне». — Чуя, ответь. — Граф морщится, чуть сдвинув брови, и отворачивает своё лицо, при этом даже не разомкнув кольца рук, но Осаму упрямо кусает за ту же мочку уха — кусает, как щенок стискивает зубами хозяина за штанину, не желая, чтобы тот уходил. Вампир хмыкает, ясно давая понять, что графу от ответа не уйти, хоть он под кровать заберись. — Почему ты не пришёл вовремя? — звучит глухой вопрос, и Чуя тихо откашливается, приподняв голову, по-прежнему смотря в сторону. Дазай на это только вздыхает, отвернувшись сам. Удивительно, но теперь поиграть в молчанку решил и упырь, словно мнётся над собственным ответом. О, теперь очередь графа выпытывать причину у опоздавшего, а ведь тот не знает, что, насколько Чуя может судить, это опоздание чуть не стоило графу всего лишь его жизни. Ах да, для вампиров человеческая смерть — всего лишь миг, и как граф мог забыть? Как жаль, что Накахаре умирать ещё не хочется. Это ведь будет позорная смерть — те, на кого Чуя ведёт охоту, его же в могилу за собой и затащат. — Ты сочтёшь меня дураком, — Дазай кривит губы в ухмылке — это Чуя видит, когда наконец глянул на гостя и не смог воздержаться от того, чтобы вопросительно не вскинуть бровь вверх. — Не поверишь, но я считаю так уже давно. Осаму издаёт сиплый смешок. — Значит, мне нечего бояться. Меня просто застала отроческая тяга к романтике. — Спустя двести лет? — у графа весьма своеобразный взгляд, если не саркастичный, только с абсолютно каменным лицом. — Не хочу тебя огорчать, но у тебя глобальная задержка в развитии. Ты опоздал с этим на двести с лишним годков. — Я тоже об этом думал, но всё не то. — Их глаза встречаются, когда вампир поднимает голову, и Чуе даже неловко становится за свои слова — у упыря глаза настолько добрые, что кажется, будто Осаму и не живой мертвец вовсе. Ещё эта спокойная улыбка. Нет, не та, которой улыбнулся жуткий чужак с непонятными намерениями. — И что же это тогда? — граф тупит взор вниз, понимая, что относится к Дазаю как-то несправедливо. Накахара так и пышет ядом, когда как Осаму хуже преданной собаки. Почему хуже? Обычную собаку пнёшь под живот — она оскалится и кинется, впившись зубами в ступню. Преданную собаку пнёшь — она не только не ощерится, но и голоса не подаст, глупо продолжив сторожить дом и любить людей. «Ты ужасен! — хочется вскрикнуть Чуе, одновременно крепко обнимая клыкастого дурака. — И именно за это слепое доверие я тебя терпеть не могу». Но, к слову, кто знает, есть ли предел преданности? Никогда не знаешь, когда твой любимый пёс, ни разу не битый, сытый, тёплый, может подойти однажды ночью к твоей кровати неслышной походкой и загрызть насмерть; никогда не знаешь, когда преданный пёс посмотрит на тебя с таким выразительным отчаяньем в глазах — на тебя, придавленного деревом или упавшей каретой, к которому ты протягиваешь руку, а потом подойдёт и вопьётся клыками в глотку, разрывая на части. Дазай кивает в сторону графского стола, и Чуя оборачивается через плечо. Рядом со стопкой бумаг лежат три не совсем аккуратно срезанные розы. Из графского сада. Судя по всему, не оторванные, а честно отгрызенные клыками. И вот не лень же было этому упырю наклоняться и ранить губы о шипы, чтобы выгрызть несчастный стебель? «Это была хорошая попытка намекнуть, что меня, графа Накахару, охотника за головами вурдалаков, тут считают за даму. И почему я не могу отдать приказ увести тебя на гильотину, дикарь?» — Они из моего сада, — Чуя фыркает, прикрыв щёку, что ближе к Осаму, рукой. Вампир не должен увидеть лёгкий румянец. — У тебя совесть вообще есть, ты, варвар? Дазай тихо смеётся, прижимая к себе ближе и касаясь губами ладони в перчатке, что старательно прикрывает покрасневшее лицо, и граф, конечно же, его отпихивает. Осаму себя именем своим не назовёт, если сдастся, и второй своей рукой старается убрать руки Чуи от его щёк, чтобы игриво укусить. Так, по-дружески. Накахара морщится и фыркает, хмурясь, но руками не взмахивает, чтобы отвесить Дазаю пощёчину — он терпит, зажмурившись, пока Осаму ткнулся холодным носом в его щёку, улыбаясь и что-то там шепча, и ведь молодец, что не целует, иначе Чуе долго придётся объяснять, как он щекой обо что-то ударился. — Ты так и не сказал, Чуя, — Дазай касается губами за ухом, аккурат там же, где уже было тёмное пятно от поцелуя смерти, — что тебя тревожит. Не расскажешь мне? Накахара шумно вздохнул — всё-таки за ухом было довольно чувствительное место, — слабо отпихивая ладонью от себя подальше чужое лицо, но Осаму явно не привык отчаиваться, вместо заушного местечка целуя теперь тёплые пальцы через перчатку, прикрыв глаза. У вампира точно поднялось настроение, когда Чуя «ожил» и вернулся в своё прежнее состояние с отвратительнейшим характером неприступного принца, который сам вкруг себя башню и возвёл, осталось дракона поселить на крыше и держать того в страхе — животинка будет жечь засмотревшихся на принца рыцарей-спасителей изо всех сил, чтобы потом под испепеляющим взглядом голубых глаз не сгореть самому. Упырь цепляет клыком перчатку, и по его выражению лица едва ли можно сказать, что вурдалак сейчас не замурлыкает на манер сытого кота. Чуя уже тысячу раз пожалел, что прошлой ночью позволил снять с себя перчатку этому мерзавцу, ведь тот теперь считает, что может смотреть на графские руки, когда его дурной голове вздумается. Вампир стягивает перчатку зубами, отклонив голову, и теперь она болтается в его клыках — ей-богу, так собаки носят вещи хозяев, когда им отдали команду принести. Размыкает губы — перчатка падает на кровать; Чуя жмурится снова, когда запястья слегка касаются острые когти, когда его же сжимают холодной ладонью, а чуть влажный язык проводит от пульсирующих на запястье вен до пальцев. Это прикосновение вызывает мурашки по всему плечу, и граф хватается за свою руку в попытке отдёрнуть. Весьма неожиданно вампир глухо рычит, нахмурившись, и зажимает зубами указательный палец. Чуя даже удивляется, перестав двигаться. У того проснулся чисто собачий инстинкт? Когда что-то отбирают из пасти, а пёс рычит, предупреждая о том, что не стоит этого делать. Только собаки «рук не распускают», а этот подлец ещё и оба запястья на какой-то миг сжал, прерывая возможность к отступлению. — Не хочешь рассказать мне, что произошло, граф? — Дазай говорит это снова спокойно, с закрытыми глазами, оставив лёгкий поцелуй на середине тёплой ладони, разжав хватку. — Я всё ещё жду внятного ответа. О, Чуя очень хочет сказать. Вернее, очень хотел бы рассказать. Граф нервно сглатывает: «И что я ему скажу? Я испугался его собрата? Испугался до дрожи в коленях и тихого ужаса, а потом и вовсе упал в обморок? Я, сам граф Накахара, испугался того, за чьими головами охочусь? Ох, это… Это непоправимо. Это какой-то позор». Позор. Чуя, кажется, на этом позоре зациклился. Позорно отменять бал вопреки своим желаниям, ведь иначе его статус падёт в глазах окружения своего и выше, позорно признаваться в обычных человеческих страхах, так что же ещё графу позорно? Почему-то постыдное до смерти мужеложство Накахару не так гложет, чем какие-то странные моральные устои. «Осаму грубо наплевал на традиции своего времени, и вот, что по итогу в его жизни вышло… Мне кажется, — Чуя отвёл взгляд в сторону, не выдержав вампирского взора, — я бесчестно повторяю чью-то историю». «Зачем ты привёл сюда своих нечестивых друзей? — может спросить граф с вызовом и раздражением в голосе. — В конце концов, у меня здесь не ложе для кровопийц! Что обо мне подумают? Граф, под предводительством коего армия уничтожила половину имеющихся в этом бренном мире упырей, скрывает под своим крылом им же подобных? Вздор!» Но тогда Чуе будет задан резонный вопрос о том, почему он рухнул в беспамятстве. Следов удара нет, укуса — тоже. Всему виной — обычный ребяческий страх. И что же? Граф, получается, признал слабину? Такого нельзя допустить, иначе его либо вампир на смех поднимет, либо… другого не дано. Ещё, правда, Чую могут отстранить от военной службы и статуса полководца, но тогда история должна получить величайший размах, о последствиях которого Накахара даже думать не хочет. Он хмурится. Молчит. Нет. Он не скажет. На это немое заявление Осаму усмехается, сверкая рубинами глаз. — Тогда я заставлю тебя поведать мне о своей тревоге. — И как же? — Чуя фыркает, презрительно морща нос и сощурившись, тотчас поглядев в красные глаза напротив. И… что-то в графе всколыхнулось — что-то такое, настороженное, будто он ждёт чего-то дурного. «Давай, запугай меня. Мало мне твоих дружков, так ещё и ты в то же болото полезешь? — мысли в голове хаотичны. — Это будет… неприятно, если ты, Осаму, не отличишься от себеподобных». Но Дазай отличается. Чую садят на кровать, сместив с чужих колен, и тот опирается на неё руками, наблюдая за Дазаем. Он делает явно что-то в корне отличающееся от намерений другого любого своего сородича. «Если бы ты изначально был вампиром, я бы спросил, не роняли ли тебя в детстве». Осаму мигом сползает с графской постели, положив руку на ногу Чуи, опустившись на свои колени и уложив голову на графские; Накахаре уже осточертело сравнивать кровопийцу с собакой сегодня, но, чёрт, что он может поделать? Дазай будто специально ведёт себя так, ему ещё фантомным хвостом махнуть не хватает, и Чуя морщится. Будь у него волчьи клыки — он бы ими оскалился. Рука вампира оглаживает с колена до бедра — медленно, так, что граф через одежду чувствует могильный холод прикосновений, — подцепляя пальцами края брюк. Тут-то граф и вздрогнул, приподняв руку и вцепившись пальцами в кисть вампира. — Ты снова за своё? — шипит он, нахмурившись, пнув упыря носком сапога по колену, но тот и не подумал сдвинуться с места. — Я не позволю. У меня всё тело ныло сегодня из-за тебя. — О, Чуя, — губы Дазая ломаются в ухмылке, — ты, видимо, совсем не осведомлён о разнообразии плотских утех, ведь так? Тебе не будет больно. — Да не верю я тебе. Вампир приподнимается, опёршись рукой о кровать — по одеялу поползли складки, — поддевая пальцами второй графский подбородок и припадая губами к тёплой шее. Чуя мгновенно упирается в вампирские плечи, но больше, скорее, за них держится, чтобы не упасть спиной на постель; под губами Осаму пульсирует желанная вена, которую стоит лишь прокусить — и горло опалит горячая кровь с горьковатым привкусом, а Чуя начнёт медленно задыхаться и терять сознание, пока наконец не уснёт вечным сном. Вечным сном в облике человека, проснувшись высшим вампиром на чужой земле. Губы сжимают пульсирующую вену, такую тёплую, от касания к которой Чуя еле ощутимо дрожит, сжимая пальцы на плечах светлого плаща — Дазай проводит по ней языком, оставляя поцелуй, оставляя его с чувством, слегка причмокнув; и вновь, и вновь череда поцелуев сыплется на бледную шею, увитую чёрными цветами, и граф прикрывает глаза, не издавая ни одного звука, лишь шумно сглотнув. Пальцы перебираются на шею вампира, оглаживают под воротником, чувствуя неприятную шершавую ткань под подушечками — бинты. Накахара не видел Осаму голым, но почти уверен, что эти бинты обвивают всё его тело белыми змеями, как тело Чуи — чёрные вьюнки. После такого потрясения граф видит в Осаму нечто такое, что больше не отталкивает одним своим видом, нечто, к чему хочется прижаться, под губы которого хочется подставить шею, зная, что клыки не вопьются под кожу. Дазаю приятно знать, что Чуя не видит в нём ужасное чудовище. Дазай не знает, что Чуя видит ужасное чудовище в себе самом. Когти щёлкают пару пуговиц, высвобождая ключицы, и Осаму снова повторяется, сходя с шеи на них, легко сжимая клыки на выпирающих косточках. Удивительно лишь то, что он не спешит раздеть графа опять — лишь целует, словно бы эти тёмные цветы сказали другим, что Чуя занят. Занят и несвободен, и другие упыри поплатятся за поползновения на прославленного феодала своей головой, ведь Дазай в буквальном смысле оторвёт её, резко повернув в сторону и хрустнув шейными позвонками, или же запросто пробьёт рукой грудную клетку, выдирая сердце и сжимая его между пальцев, пока то не оплавится до чёрного уголька, а сам дерзновенный не сгниёт в мгновение ока. — Чего ты добиваешься? — Чуя отвернулся, и ресницы его подрагивают — он не может свести ноги вместе, ибо вампир поставил между его коленями свою ногу, когда тот расслабился, выгибая шею под засосы. — Того же самого? Это… глупо. — Отнюдь, — вампир ухмыляется, шепнув это на самое ухо, приподняв голову. — Добиваюсь того, что ты мне расскажешь причину твоего беспамятства. Не пытайся доказать, что это неважно, — он зарывается носом в рыжие пряди, свисающие на висок, — графья, как ты, по пустякам чувств не лишаются. Ты чем-то болен? — Нет, — Чуя слегка тянет за вьющиеся волосы вампира на его затылке, чтобы тот не позволял себе лишнего. Говорит он тихо, чтобы не выдать дрожи в голосе; он уже смирился, что мужчина может доставить ему удовольствие — а вот женщина, на которой Чую так отчаянно спешат женить, абсолютно любая женщина, вряд ли сделает точно так же. «Личная жизнь вельможи вассалов волновать не должна!» — вот та мысль, которой граф стал придерживаться. — Ты что-то скрываешь от меня? — холодное дыхание вновь опаляет ухо, а клыки больно смыкаются на мочке, из-за чего Чуя жмурится сильнее. Поглаживания по бедру дурманят голову и путают мысли, а поцелуй в шею — и подавно. Где-то на периферии затуманенного сознания граф понимает, что вампир подцепляет пальцами край его брюк, ненавязчиво стягивая вниз, касаясь кончиками когтей бледной кожи. Но Чуя молчит, и молчит больше не из-за собственного принципа, который сам себе и придумал, а из интереса к тому, на что способен Дазай, чтобы услышать новость о втором таком упыре, повадившемся ходить под чужое окно. Нет больше нависающей над графом тени — Осаму опустился на колени, тихо шурша подолом своего плаща, и опустился так, чтобы медленно вместе с тем развести ноги Чуи в стороны, пристроившись между. Граф прикрывает рот тыльной стороной ладони, жмурясь и смотря на полночного гостя сверху вниз — хоть когда-то он на него сверху посмотрел, пусть и в таком незавидном положении. Вурдалак хитро щурится, огладив Накахару по бедру, бессовестно стягивая чёрные брюки вниз, к коленям; Дазай не отрывает взгляда от лица Чуи, который упрямо глядит на свою руку на кровати, не глядя ни на Осаму, ни на собственные ноги. Это стыдно, хоть и не в первый раз. Ну да, во второй. Чуя понятия не имеет, какому чувству повинуется, но, вздохнув и нахмурившись, понимая, что щёки горят алым, закрывает глаза и расстёгивает нижние пуговицы рубашки, чуть оголив живот. Сегодня не так холодно, и ночь весьма тихая — это, конечно, исключая то, что какое-то время назад к графу наведался вампир второй партией с неясными намерениями, и снова это воспоминание будоражит сознание, заставляя на секунду отвлечься. Сие, безусловно, замечает вампир, — двухсотлетние высшие упыри весьма проницательны, не так ли? — поэтому подался вперёд, оставляя поцелуй на животе чуть выше лобка с рыжими волосками. О, граф, ты, кажется, вместо положенного бритья ещё не появившейся щетины занимаешься чем-то другим, хах? Кожа у графа молочно-белая, резко контрастирующая с румянцем на лице. Вместе со стянутыми штанами Дазай не брезгует стянуть заодно и нижнее графское бельё — как приятно видеть на животе из-под рубашки и возле пупка тёмные пятна от аккуратных поцелуев, и это льстит. Если Чуя в будущем вдруг захочет свестись с другим вампиром, этот другой не сможет к нему притронуться, видя не свои следы на бледном теле, только граф этого ещё не знает. Его штаны спали вниз, к сапогам, которые Дазай снимать не торопится. Не зря упомянул про разнообразие плотских утех, дьявол, ой как не зря. Он накрывает ладонью член графа, отчего тот шумно вздыхает, и касается губами внутренней стороны бедра, разведя чужие ноги свободной рукой шире, чтобы было удобнее, и всё с закрытыми глазами. Чуя чуть вскинул голову, закусив нижнюю губу и сдвинув брови — Осаму надавливает на ствол, проводя по нему всей ладонью, проводя неторопливо, не обхватывая пальцами; он приоткрыл рот, кусая то место, которого касался губами, оттягивая клыками кожу, добиваясь тихого стона сверху и чувствуя, как его волосы на затылке сжимают и тянут. На внутренней стороне бедра тотчас темнеет аккуратное пятно, и Дазай кусает вновь, спускаясь чуть ниже — слегка впивается клыками, замирая и отодвигаясь; он придерживает правую ногу Чуи под коленом, по-прежнему поглаживая пальцами и ладонью его член, соскальзывая по головке к лобку. На внутренних сторонах бёдер — россыпь темнеющих пятен, и у графа голова немного кружится от касаний и поглаживаний, не говоря уже об укусах — Чуя откидывается на кровать спиной, сжимая одной рукой волосы Осаму на затылке, второй прикрывая собственные глаза, чтобы хоть не видеть такого одурманивающего позора. Стоит Накахаре перестать чувствовать холодную ладонь под своим коленом и впивающиеся в кожу когти, ноги больше не сковывают спущенные штаны до сапогов — вампир, как можно догадаться, постарался снять мешающую одежду, и теперь Чуя закидывает ногу на его плечо, стукнув пяткой по лопатке. Его член уже встал, и в низу живота болезненно тянет, колко крутит; Осаму сжимает пальцы кольцом у самого основания ствола, чувствуя тонкие венки под ладонью; упырь не брезгует чуть приподняться, кусая за выпирающую косточку таза, оставляя на следе укуса тёмный поцелуй, касаясь теперь губами члена, опустившись на колени вновь, сжав пальцы на ляжках. Рука в перчатке зажимает рот, а из горла рвутся хриплые стоны. Чуя старается охать потише, вновь доводя себя до исступления; Дазай обхватывает губами налившуюся кровью головку, пробуя выступившую каплю смазки на язык, медленно двинув головой, взяв член за щёку и пошло причмокнув — Накахара сжал пальцы на волосах упыря сильнее, почти впиваясь ногтями в кожу на голове, а сам слегка выгнулся. На перчатке, которую не сняли, той руки, которой граф прикрывает глаза, отпечатались слёзы с ресниц, намочив чёрную ткань. Осаму на удивление не касается клыками ни ствола, ни самой головки, посасывая возбуждённую плоть, задевая кончиком языка уздечку. Это безумно приятно — с уголка рта Чуи неприлично стекает слюна. «Ох, чёрт, а станет ли из-за этого… мой член чёрным…» Дазай проводит языком по всему стволу, мерно двигая головой, то заглатывая всю длину полностью, то смыкая губы на головке, словно целуя её, слизывая смазку, тихо сглатывая и снова вбирая в рот. На всю длину упырь глотает совершенно свободно — у вампиров просто нет рвотного рефлекса, ведь им рвать попросту нечем, — и это чертовски сносит голову графу, надавливающему на затылок Осаму, чтобы тот вбирал глубже и чаще, чтобы головка касалась прохладной и совсем немного влажной глотки. Забавно, что, сколько бы вурдалак не глотал, слюны у него от этого не появится. Заглотнув ещё раз, Дазай больно сжимает пальцы на графских ногах, отчего тот шипит, выгнувшись и тихо ругнувшись. Осаму не может не ухмыльнуться и не открыть глаз, чтобы посмотреть на графа. Ох, он прекрасен — такой беззащитный и возбуждённый; кажется, что боль ему причинить не стоит никаких усилий, достаточно хотя бы сжать зубы, но это будет чересчур жестоко, а Дазай не садист. В лунном свете на бледном теле поблёскивают проступившие капли пота, а рубашка смялась под спиной. Осаму не может не перестать сжимать ляжку пальцами одной руки, чтобы подушечками пальцев не коснуться поджавшихся яичек, не перекатить их в ледяной ладони — о, это приятно, вампир знает, ведь давно не чувствует мороза собственной кожи, — но те ещё ощущения для живого человека, надо сказать, будто сел в сугроб. Чуе явно такой контраст не нравится — он шумно ахает с придыханием, сжавшись и чуть приподняв голову, ведь ему было жарко, а теперь резко холодно, чёртов Дазай. Осаму убирает руку, прикасаясь теперь пальцами к стволу, медленно водя по нему ладонью в такт движениям головой, иногда отодвигаясь и просто надрачивая — Чуя изнывает и тихо скулит, ведь во рту и с языком, должно быть, приятнее, тут и умником быть не надо, чтобы, чёрт возьми, догадаться. Граф, кажется, на пределе — он уже постанывает наравне с тем, как и хнычет, стараясь сам двигать головой вампира, давя рукой на его затылок, качнув бёдрами, толкаясь в холодный рот; Дазай снова берёт за щёку, причмокнув и убрав руку, слегка царапнув когтями по ноге возле закинутого на его плечо колена, и даже не сопротивляется, когда граф практически вжал его носом в свой лобок, кончая внутрь. Чуя содрогается всем телом, изо всех сил стараясь скрыть стон ладонью на губах, но такое обычно лишает всех желаний на какое-то мгновение, оставляя лишь животный инстинкт наслаждения, только утробно рыкнуть не хватает. Хватка волос ослабевает, и Осаму отстраняется, совершенно спокойно сглотнув, отодвинувшись, позволив Чуе опустить наверняка затёкшие ноги, и утирает тыльной стороной ладони губы. У, дьявол. Сквозь затуманенный взгляд Чуя видит, как тот ухмыляется, и понимает, что теперь-то ему точно придётся рассказать всю свою подноготную, пускай и за такой странный способ её добиться. Странность не всегда означает что-то плохое. Накахара тяжело дышит, закрыв глаза рукой, чувствуя, как к его щеке прикасаются холодные и влажные губы. Чуя незамедлительно отодвигает чужое лицо от себя подальше другой рукой, ибо брезгует теперь целоваться с тем, кто ему только что отсосал. — Поцеловать меня, когда я прихожу ночью после испития чужой крови, так это ты можешь, — фыркает Дазай, — а как после того, как ублажил тебя, так нет. Неженка. — Пусть будет так, — голос Чуи хрипит, и он приподнимается, смотря на то, как его ноги и пах стремительно темнеют в некоторых местах, похожих на гематомы. Под тяжёлым и укоризненным взглядом Дазай лишь усмехается. — Ты издеваешься? — Не ворчи, на тебя там никто не смотрит. — Граф, закатив глаза, дрожащими руками натягивает хотя бы исподнее обратно, подняв его с пола. — А теперь не ломайся и расскажи причину твоего обморочного состояния. — Действительно хочешь знать? — голубые глаза встречаются со взглядом алых, и хозяин последних несколько озадачен — это что-то серьёзное, насколько он может судить. Кивает, прекратив улыбаться. — Ко мне наведался твой собрат. — Мой собрат? — Дазай вопросительно поднимает бровь. — И что он такого сделал, что ты грохнулся в беспамятстве прямо на полу своих покоев? — А ты никак не хочешь объяснить, — Чуя хмурится, придвинувшись к Осаму и указав на него пальцем, почти тыкнув им в его грудь, отвечая вопросом на вопрос, — почему твои сородичи вдруг стали появляться у моего порога? — возмущённым тоном граф явно сходит с темы разговора. — Хочешь сказать, всю свою стаю ко мне приведёшь? Дазай примирительно поднимает руки ладонями вверх. — Не торопись с выводами, — он фыркнул. — Вампиры не живут стаями, как оборотни, а ты, граф-полководец, вообще всю нечисть, как ты же и говоришь, путать не должен. Позорно не знать. — Взгляд Чуи: «Ты всё сказал?» — Исключена возможность появления ещё одного вампира у твоего порога. — Хочешь сказать, мне привиделось? — Накахара скалится. — Не пудри мне мозги и говори начистоту. Не хочу, чтобы в следующую ночь из-за твоего опоздания ко мне пришёл ещё кто-нибудь. Вервольфа, может, пригласишь? — Это не я, — Осаму тоже начинает хмуриться, — как ты не понимаешь? Я не мог привести за собой хвост, да и делать, что ли, нечего твоему этому вампиру, что пришёл на территорию поместья убийцы подобных ему? Высшие вампиры чувствуют запах других и не суются на их владения. — Во-первых, — Чуя сжимает пальцы на воротнике упыря, — мои владения — не твои, мерзавец. Во-вторых, повторяю: хочешь сказать, мне привиделось? Я не слепой! — Я верю, — холодные руки касаются напряжённой графской руки, и Чуя вынужден успокоиться — Дазай недоброжелательно не настроен, с ним уже всё ясно. — Хорошо, попробуем по-другому. Можешь описать мне твоего знакомого? — Он не мой знакомый, — буркнул граф, двигаясь на свою сторону кровати, захватив заодно штаны, чтобы на полу не лежали. — Тебе повезло, что я в принципе его разглядывал, — Чуя вздыхает, совершенно не желая вспоминать оставшийся в воспоминаниях ужасный образ, но ему приходится: — Знаешь, чёрные волосы, — граф махнул себе возле плеча, указывая длину, — ровные, не такие взлохмаченные, как у тебя. Как смоль. Думаю, цвет глаз ты знаешь. Чёрный плащ с воротником из меха, рубашка длинная, с сиреневыми полосами по линии пуговиц. Сапоги высокие. Как у меня, только серые, — Чуя трёт свою шею, зевнув и сев в позе лотоса. — И лицо такое… Не поверишь, но бледнее, чем у тебя. Голос, хоть и спокойный, но такой… пугающий. Знаком тебе? Накахара сидит к Осаму спиной, ожидая ответа, но что-то никак не дождётся. Вампир опять наверняка замер без движения, ибо Чуя попросту не чувствует его присутствия, только знает, что ужасный и страшный зверь над чем-то думает. Быть может, вспоминает. — Эй, Дазай? Молчание. — Я кому всё это рассказывал? Если ты, мерзавец, даже не слушал, то я… — обернувшись, граф мигом понимает причину молчания. У Осаму впервые он увидел испуганные глаза. Удивление, испуг, даже какая-то безысходность или осознание чего-то не менее ужасного. Чуя нервно сглотнул. — Итак, — его голос стал в момент неуверенным. — И кого же я описал? У Дазая взгляд тотчас упирается в кровать, затем — в стену, в потолок, да куда угодно, лишь бы на Чую не смотреть. Это явно плохой знак. — Ты упал в обморок после того, как встретил его, верно? — голос вампира не дрожит, но как-то потерял всю свою весёлость и саркастичность. Чуя кивает. — А тебе просто повезло, что ты… не впустил его. Знаешь, почему? Грех самого Графа Дракулу в свои покои впускать.