Мир, который мы знали

Спустя неделю я снова начал чувствовать запахи и синяки постепенно зажили. Благо наша баталия совершилась рядом с домом и медицинская помощь была оказана мгновенно. Зато теперь можно хвастаться, что подрался с грозой ливерпульских улиц — Джоном Ленноном. Чем я и занимался, когда Джордж вытащил меня на прогулку. Она проходила весьма примитивно для ребят нашего возраста: мы шатаемся по улицам города, высматривая милых цыпочек и болтая обо всем на свете, ведь на большее денег просто нет. Так даже лучше: давненько мы с Джо просто так, наслаждаясь летом и теплом, не бродили по дневному городу, без препятствий в виде толпы фанатов. Не нужно бежать сломя голову и прятаться за высокими заборами, в ожидании темноты. Вот услада для всемирно известной личности — быть никем. Джордж — отличный парень, что в четырнадцать лет, что в пятьдесят. Однако сейчас, благодаря пережитому, я смотрю на него другими глазами: в прошлой жизни взирал на этого своенравного, пытающегося казаться бунтарем, мальчишку, как на соплячка. Высокомерно относился к нему, немножко нахально и стервозно. А все из-за возраста. Мне казалось глупо косить под хулигана и слушать причитания взрослых, ощущал рядом с ним уважение старших, от того и тусовался. Но смотря с высоты своего настоящего возраста, могу судить о Джо по достоинству, без юношеской пелены: умен, не по годам; всю жизнь я был к нему не справедлив, он гораздо усердней меня, поэтому лучше освоил наш любимый инструмент. Это-то меня всю жизнь и раздражало: Джордж - гениальный гитарист, но реализоваться полностью ему даже в Beatles не давали. Завидовал, отвергал колоссальные идеи, критиковал чудесные песни. Удивительно, что он хоть что-то написал? Да, завидовал… и модной в шестидесятых внешности, и стройности, и гению, и красотке-жене… Если бы не Ринго, Джо никогда не поверил в себя. А он сроду не сомневался в нашей дружбе, доверял мне. Удивительно! Жаль, что так поздно начал его ценить. Но раз судьба дала мне второй шанс, то глупо им не воспользоваться. — Значит, драка, — ухмыляется Джордж. Его нахальная лыба выдает насмешку. — Ты хоть защищался? — Как мог, но их было пять, — чего я оправдываюсь? Джордж все равно поддержит меня и смеется дружески, а приятельский стёб никто не отменял. — Ладно, — протягивая, завершил Джордж. Он вообще любит растягивать слова — странный акцент. Мы бодро шагаем по Пенни-Лейн, в поисках нового музыкального магазинчика. Июльское солнце светит в глаза, темные волосы Джорджа наливаются миллионом теплых оттенков коричневого и благодаря гелю крепко держатся наши «новомодные» прически. Еще один поворот направо и мы пришли. Внутри настоящий ретро-рай: полки с сотней пластинок королей рок-н-ролла, великих джазменов, повелителей фолка и кантри, выше плакаты с ними же. Молодежь, пытающаяся косить под американцев в модных пышных юбках, разноцветных штанах с выжженными перекисью волосами, выбирает винил, кто-то покупает, кто-то флиртует с продавцом, но в основном люди просто слушают пластинки в специальных автоматах поскольку в послевоенной Англии денег практически нет. Народу много, мы сразу налетаем на Пресли и Берри пока наше сокровище не раскупили. Хватаюсь за новый альбом, на который мы с Джорджем собираемся скинуться (я то знаю, что через лет тридцать этой вещи цены не сложишь!). Он последний, нужно действовать решительно: Джордж распихивает острыми локтями толпу таких же бешеных фанатов, а я пробираюсь к заветной пластинке и хватаю ее! Все, победа! — Джо, она у меня! — радуюсь как дитя. Стоп, я и есть дитя. Пока не опомнился, очередной наглец схватился за края упаковки и потянул на себя. — Черта с два я отдам! — вжавшись в заветный приз, вырвал его у негодяя. Это было слишком легко. Поднимаю голову, передо мной Джон. Он намеренно отпустил винил, любезно уступая его мне. Я немного испугался, Джордж тоже. Но Леннон не хотел стычек. — Не претендую, — он поднял руки в верх, шутка удалась. Улыбка скользнула по моему лицу. Эх, не могу на него долго злиться. — Слушай, я искал тебя. Есть разговор, — так, это не к добру. Нужно чтобы он отстал. — Не интересуюсь, — надменно ответил я. — Мне насрать! Пошли! — он схватил меня за шкирку как котенка. Спорить с навязчивыми идеями Леннона бессмысленно. Я только и успел, что кинуть Джорджу пластинку с деньгами. Пока он расплачивается, мы поговорим. Джон вытащил меня на улицу и завел в переулок. Он отпустил и я повалился на асфальт, но Леннон помог подняться и с виноватым видом начал: — Пол, прости меня за… — Нос? — язвительно спрашиваю. — Да и за… — Живот? — Именно, — он устало и громко выдыхает. В глазах сочувствие. — Не переживай, я живучий, — это уж точно! — Я могу идти? — хочу пройти мимо, но Леннон перегородил собой дорогу. Эта скала уже достала. — Блять, у тебя отвратительный характер! — Кто бы говорил? — Ты вывел меня. Я просто вспыльчивый, — мне ли не знать. — Тут такое дело: помнишь ты говорил про Джулию? Откуда знаешь, что мы поссорились? — Он опустил руки, понял, что я не собираюсь уходить. Облокотился на стену и закурил. Грубые толстые пальцы держат тонкое основание дешевой папиросы. Обожаю, когда Джон медленно затягивается, всасывая тонкими губами сладкий яд, а затем медленно выпускает струю дыма. Аж внизу живота потеплело. — Городок маленький, сарафанное радио отлажено, — подхожу к нему. — Дай-ка одну. — он недоверчиво щурится и достает одну папиросу. Хочу взять, но Джон быстро поднимает ее вверх, играя со мной. — Малыш курит? — Причем, давно, — с улыбкой отвечаю. Вынимаю заветный сверток, поджигаю и втягиваюсь. От слишком дешевого табака становится дурно, не могу отдышаться, начинаю кашлять. Совсем не круто. Джон смеется, обстановка полностью разряжена, как я ни старался. — А почему сказал мне помириться? — Леннон все не унимался. — Знаешь, как там тебя… — делаю вид, что не знаю имени. — Джон… Джон Леннон. Мы ж так и не познакомились, — он протянул руку. — Да, ты анонимно меня избил. Пол МакКартни, — я встретил его руку теплым рукопожатием. Меня накрыло дежавю: он и я в темном помещении Уолтонской церкви знакомимся впервые. — Я понимаю тебя. — Вряд ли, — выпалил он. Думает я очередной прихвостень. — Воображай что хочешь… Только знай, мы не можем предугадать, когда наш любимый человек покинет этот мир. Наступит время и ты пожалеешь, что не сказал, как сильно её любишь, — говорю ему про Джулию, а у самого на глазах пробиваются слезинки. Да, я не так и не сказал главных слов. Тебя убили, а я мучаюсь из-за своей гордости до сих пор. — Ты прав. Пожалуй так и сделаю, — видя, что говорю серьезно, он принял мои мысли. Джулии все равно суждено умереть, а Джону станет легче жить после её смерти, если они поговорят по душам. Дальше мы молча курили, облокотившись о стену. Нет, это не неловкое молчание, мы чувствовали себя комфортно, даже не произнося и звука. Говорящее безмолвие важнее тысячи слов, не с каждым можно просто так стоять не сказав ни слова. Через какое-то время нас нашел запыхавшийся Джордж. — Пол, я весь квартал оббегал…гляжу…а вы тут…хух, — он сел рядом, держа под мышкой наш общий трофей. — Ты как? — Пока живой, — Джон надменно посмотрел на моего приятеля. Да-да если я могу изменить свое мнение о Джо, то Леннон никогда! — Что за шкет? — Это — Джордж Харрисон. Прекрасно владеет гитарой, можешь взять его в группу вместо меня, — улыбался я. — Эту мелочь? Уж увольте! — Хоть прослушай его, — упрашивал я. — Меня кто-нибудь спросил? — упрямо встрял Джордж. — Не хочешь? — какого лешего ты влез! Тут твоя судьба решается, Харрисон! — Хочу… — Вот и заткнись, — я пригрозил ему кулаком. Он не обидится, понимает, что для него стараюсь. Джон решил закончить это: — Пол, давай пройдемся? — естественно я отказался. Но Джон не слышал его, снова по-хозяйски, взял меня за шкирку и потащил в неизвестном направлении. Вырываться бесполезно, у этого типа стальная хватка. Я только успел крикнуть «Пока» Джорджу. Через метров двадцать удушья я согласился на прогулку и Джон милостиво меня отпустил. — Ещё раз так сделаешь, вызову полицию, — серьезно сказал я. — Надоел. — Хорошо, а ты не избегай меня, — мы шли по городу в сторону улицы, где живет Джон. Мимо проплывали люди и дома, но я слышал только его. — Постараюсь. — Не подумай, что я псих или чертов педик… — Джон стал еще серьезнее. — Всю неделю ты не выходил у меня из головы. Побив тебя, я понял, что совершил ошибку. Ты мне нужен, пока даже звезды не могут на ответить зачем? Не знаю, может это интуиция или ещё какая хрень, но чувствую, что мы можем быть неплохими друзьями. — руки в карманах, голова в пол. Ох, Джонни, почему у тебя такое великолепное чутье? — А что насчет Джорджа? — Я не переживу, если в группе будет сопляк, который играет лучше меня, точнее вообще умеет играть. — Но ты меня звал? — Нет, не звал, — упирается, как может. — Значит не умеешь играть? — Но очень хочу научиться, — мы дошли до дома Джона. Стоя возле калитки, я по-хозяйски вошел. — Чего стоишь? Идем, научу! — я улыбался Джону, а он мне. Что может быть лучше взаимопонимания? Вы вошли. Мими не было и Джон пригласил меня к себе в комнату. Поднимаясь по лестнице, я вспоминал каждый день, проведенный в стенах этого дома. Через одну ступеньку должно скрипеть. Вот и он, противный, выдающий все на свете звук старого дерева. Как знаком запах: стойкий аромат хлорки, лаванды и чистоты. Мими ненавидела грязь, в отличии от её племянника и, сколько себя помню, попрекала его. Дверь налево ведет в святую святых — комнату, где я провел большую часть юности, бренча на гитарах или сочиняя вместе с этим парнем новейшие хиты. Он ведет меня за собой, не зная, что я давно выучил каждый косяк этого жилого пространства. Молча открывает дверь. Да, она такая как я помню: слева мятая кровать, где мы когда-то ночевали, чуть дальше банджо и новенькая, еще не затасканная грубыми пальцами гитара. На столе возле окна множество смятых бумажек — рисунки Джона. Он довольно неплохой карикатурист, правда этот талант никто по достоинству не ценил. — Вот моя берлога, располагайся, — сажусь на кровать и хватаю гитару, поскольку весь пол усыпан разбросанными вещами и мусором. Чистюлей Джонни уж точно не назовешь. — Она расстроена, — проведя по струнам, сделал вывод. — Давай отлажу твою малышку? — Он согласился и сел рядом. Подкручивая первую струну, я объяснял, до какого звука она должна дойти, заставил прислушаться. — Оу… — Вот так, — спокойно подкручивая одну за другой, приговариваю. А у самого ноги ватные, тяжело находится рядом с ним; слышать его спокойное дыхание, ощущать запах геля для волос и одеколона на спутанных подкрученных волосах; боковым зрением видеть орлиный профиль, понимая, что это реальность. Изо дня в день мечтал вернуть эти минуты. И вот, желание исполнилось, чокнутый придурок! Кажется я снова превращаюсь в мед: сладкий, липкий, безумный… Из транса меня вывел шорох. Джон быстро встал с кровати, подошел к столу и взял очки. Вернулся на свое место. — Не разберу, что ты там выделываешь с моей крошкой, — констатировал он. И грозно добавил. — Кому нибудь скажешь, что я… — Слеп как крот? — Убью! — завершил. — Не переживай, тайна умрет вместе со мной. Но если что, тебе идут очки, — Джон принял это как приободрение, но я был честен: все мои больные фантазии о Джоне начались именно с этих очков в роговой оправе. За остаток дня Джон выучил пару новых базовых аккордов и бой. В следующий раз притащу и свою гитару, ведь без неё приходиться садиться позади неумелого Джона, обхватывать его руки, осторожно меняя пальцы на грифе. Сущая пытка… так жарко мне было только под тропическим солнцем. Лицом к лицу, телом к телу, не выдержу! Теперь наши встречи стали постоянными: мы могли шататься по городу и за его пределами, или засиживаться в комнатах друг друга, целыми днями разучивая шлягеры, придумывая свои глупые песни. Все это пролетный вариант, наши хиты хранятся у меня в памяти и по-идее увидеть мир должны не раньше шестьдесят третьего. Через недели две после стычки в магазине, мы с Джоном сидели у меня в комнате, я вспоминая, а Джон зубря очередную песню. Отец был крайне недоволен моим новым приятелем и считал, что «этот несносный мальчишка» дурно повлияет на прилежного Поли. Да, повлияет, но этого я тебе, папа, никогда не скажу! — Блин, Пол! Как она там в припеве звучит? — A — первая строчка, D — вторая, — наигрывая Johnny B. Goode, я поднялся на кровать, стараясь копировать великого Берри и запел: — Go! Go! Go, Johnny, go! Go! Go, Johnny, go! Go! Go, Johnny, go! Go! Go, Johnny, go! Go! Johnny B. Goode — Пол, круто поешь! — усмехнулся Джон, подыгрывая мне в след, еще неумело. Я и сам заметил, что голос восстановился! Как ни старался, но с возрастом в нем было все меньше нежности и все больше отвратительно скрипа потертого седла. Чувствую себя на миллион долларов. Вот бы в тур сейчас! — Спасибо, приятель, — Джон запрыгнул ко мне на кровать и касаясь рукой плеча спросил: — Может все-таки вступишь? — Нет…