Мир, который мы знали

Декабрь. 1963 год.

Постепенно смог забыться: бросить в Сену воспоминания о Ливерпуле, где все дышало в одном ритме с гитарой Джона; оставить рядом с блаженным собором Нотр-Дама несмолкающие крики души, о которых напоминали реки влюбленных, суетящихся тут и там; унять волнения страсти на острове Сен-Луи. Город кипит жизнью день ото дня погружая и меня во всеобщую суету, наделяя беззаботностью. Незаметно время утекало как песок сквозь пальцы: золотая осень сменилась теплой бесснежной зимой, та в свою очередь уступила место ярким краскам весны, а юная дева передала бразды правления лету. Прекрасному времени, когда слетаются птицы всех сословий с разных точек земного шара, чтобы насладиться чарующей атмосферой города любви. Смыкается круг и все по новой, быстрая пластинка жизни сделала уже пару оборотов и неуловимо пронеслись несколько безоблачных лет жизни под чистым небом Парижа. Прохожу возле уличных кафе, где даже зимой сидят люди, пьют неизвестно что и жестикулируют друг другу. Иду дальше и, боясь опоздать, ускоряю шаг. Мне сегодня необходимо заскочить в кампус, а то куратор рассердится. Удивителен один факт: он рад моим успехам и превосходству над ленивой французской молодежью. Однако садиться на шею не стоит, ведь у этой игривой нации быстро меняется настроение. Тем более, мои дела совсем недавно выровнялись, перестали давать трещины и продувать, ведь не всегда жизнь во Франции была для меня безоблачной… Иду по Муфтарской улице чудес, заглядывая в зеркала бутиков, где уже царит рождественский дух волшебства. Несмотря на отсутствие снега и плюсовую температуру парижане без ума от милых безделушек, создающих удивительно праздничную среду. Заглянешь в магазинчик и под сладким напором корицы, ярким непрерывным светом переливающихся огоньков тебе уже мерещится снегопад за окном, вьюга и дикий северный мороз. Меня не раз вводил в замешательство щепетильный подбор украшений, еле ощутимо уводя в родной, пробирающий до дрожи ветрами, Ливерпуль. Эх, не был там года три, не меньше. На поездку нет ни денег ни времени, все-таки Париж безумно дорогой город и суммы, которые присылает отец катастрофически не хватает даже на еду. От безвыходности я еще в первый месяц нахождения здесь судорожно бросился на поиски работы. Как угорелый мчался от улиц к проспектам, от мостов к соборам, ища хоть какой ни будь заработок. Пытался наняться посыльным — сказали, что города не знаю, уборщиком — не смогу прочесть способ применения моющего средства, посудомойкой — ирландцы слишком много пьют. Не нужны иностранцы нигде… Почти впал в отчаянье, хватался за любую возможность, пока новая знакомая не привела в стрип-клуб, где требовался музыкант. «Чудо!» — думал я, но реальность оказалась куда прозаичнее. Ох, на прослушивании вспомнил и игру на пианино, и все лучшие гитарные финты, не забывая про голос, которым не обделен. С горем пополам директор заведения согласился взять на работу какого-то практически бесталанного Пола МакКартни, который, по его словам, мало что представлял. И смешно и грустно от того, как ошибается этот ничего не понимающий в музыке тип, называя меня почти бездарным. Но кабачок был маленький и не высокого уровня, потому он дал мне шанс. Крутился без сна и отдыха совмещая учебу и работу, где тебя считают третьим сортом еще и платят жалкие гроши почти год. Прогибаясь под тяжестью французского языка и всех выходящих из него. В самые темные времена был на грани отчисления за вечные не зачеты, но отстоять себя было безумно сложно: языковой барьер мешал нормально поговорить с преподавателем, ненароком не оскорбив его, про философию и риторику вообще говорить нет смысла… Но за дождем всегда следует радуга и к счастью моя черезчур сладкая и сглаженная внешность нравилась местным дамам. Не Ален Делон, но на заморского парня с грубым акцентом все леди кампуса смотрели восхищенно. Она была не исключением, звали её Мишель и если б в прошлой жизни я знал, что повстречаю этого ангела, посвятил ее имени не одну шуточную песенку, а целый альбом! Сидя на парах, боковым зрением замечал ее томные взгляды, искусанные губы и нервное покачивание прелестной ножкой. Златокудрая прелесть имела великолепное знание английского и совершенно безвозмездно занималась после пар дополнительно, подтягивая мой французский на приличный уровень. Благодаря ей, сейчас говорю на нем почти свободно, от того успеваю в учебе, программа которой, оказывается, гораздо легче нашей. А прошлая сессия превзошла все ожидания и я выбил себе повышенную стипендию, заслужив всеобщий авторитет. Но на репетиторстве помощь Мишель не закончилась. Она, не посвящая в планы, привела своего друга — владельца самого популярного клуба Парижа послушать меня. Тем же вечером поступило предложение петь там. Деньги, даже по меркам столицы, были достаточно приличными. Приняв предложение я понял, что жизнь налаживается. Заворачиваю за Сент-Оноре, подходя к своему университету. Солнце слепит глаза, не давая достаточно внимательно разглядеть всех красоток, услаждающих глаз. Но яркая звезда не мешает здороваться со знакомыми девушками, которые иногда отдавались мне. Прищуриваюсь и захожу внутрь. Студенческий мир шестидесятых, которого я был лишен из-за всемирной славы сейчас открыт: будь то споры с профессорами по поводу войны во Вьетнаме, быстро меняющегося стиля в одежде, искусства или музыки; веселые вечеринки с огромной толпой людей, больше похожих на экстравагантные оргии под модные ритмы и дешевую дурь; бешеная загруженность перед сессией и последние бессонные ночи, проведенные в обнимку с книгой. Самое лучшее время! Если сейчас поступит предложение вернуть мировую славу назад — наотрез откажусь! В постоянных разъездах и турне я не получил образования, которое не смог восстановить после, лишился спокойной мирной жизни, а получил регулярную мозготрепку, головные боли и людишек, в кого не ткни пальцем — мнит лучшим другом, каждая девчонка вешается на шею не из-за того, что я — шикарный самец, а потому что битломания захватившая их мозг, видит только лейбл Леннон/МакКартни. Выхожу от куратора, узнавшего, что я работаю в клубе. Удивительно, так поздно до него дошли слухи, ведь на моих выступлениях побывало пол Парижа. Он обеспокоенно, по-отечески, поинтересовался не мешает ли ночная жизнь учиться? И услышав, то что хотел, с миром отпустил. В коридоре встретил ранее упомянутую блондинку. Внешность юной парижанки была исконно французской: тонкая фигурка, обтянутая в нежного оттенка ткани, короткие естественные кудри подрыгивают от быстрой ходьбы маленьких ножек. Лицо румяное и гладкое, улыбка сдержанная, но естественная, миндалевидные глаза всегда подведены тонкими стрелками. Добрые, по детски вздернутые брови радуют при встрече, одаривая страстной любовью, которой порой так не хватает даже в самом любвеобильном городе. — Доброе утро, Поль. — Bonjour, дорогая, — целую её в щеку, улыбается, не скрывая счастья. — Что-то случилось? Почему тебя вызвал месье Дели? — У нас был важный tete-a-tete, но все уладилось. — Уже освободился? — спрашивала, поправляя шарфик на шее. — Oui, ma chérie. Сейчас мне необходимо пробежаться по магазинам в поисках лучших подарков для родных из Англии. — Хочешь, составлю компанию? Заодно и помогу с выбором. — С удовольствием приму твое предложение, — и облокотившись на мою руку, мы с юной птичкой проследовали под завистливые взгляды наших поклонников. Долго выбирать место для шоппинга не пришлось. Шаз-Элизе — моя любимая торговая улица, где всегда находишь то, что ищешь. Говорю не только о покупках, на этой улице находится клуб, где я работаю, куда и пойду после прогулки с Мишель. Перебираемся от одного магазина к другому, тщательно выбирая подарки семьям. Ни одну лавочку придирчиво обошел в поисках идеального подарка для отца, подбирая ему на холодную ливерпульскую зиму новейшее, удобное, красивое пальто, сшитое по последней моде: благородного темно-синего оттенка, без воротника, со стоечкой, а к пальто Мишель подобрала теплый шарф индийско-желтого цвета. Должно сидеть превосходно и отменно согревать в грядущие холода. Следующий в списке, и одновременно замыкающий его, — Майк. Судорожно решали мы, что выбрать моему любимому брату, внимательно блуждая по бутикам. Моя ненаглядная попутчица накидывала варианты: — Может красивый свитер, Поль? — подходя к витрине, спросила. Я осмотрел его внимательно и отрицательно покачал головой. — Что не так? — У Майка много свитеров да и на позапрошлый день рождения дарил ему подобное. Не хочу повторяться. — А чем увлекается твой брат? — Не знаю… пишет он мне, конечно, часто, только о хобби не рассказывает, — на секунду призадумался. — Раньше он любил фотографировать… помню, только вернулся из Гамбурга, порог не успел переступить, он давай щелкать со всех сторон. Говорил лицо у меня в тот момент было характерное, как у побитой псины… — ухмыльнулся. Впервые, за два года общения заговорил об Англии. Видимо она ждала момента откровений. — Скучаешь по ним? — Конечно, ma chérie. Бывают дни, когда я жажду вернуться в Ливерпуль, почувствовать гордость отца, увидеть сверкающие глаза брата, гитары друзей, родные чудные улицы, где никогда не бывало солнца, но горячий бунтарский дух не давал нам замерзнуть. — Тогда почему за все три года ни разу не приезжал домой? — простой, но одновременно сложный вопрос. — Не хочу встречаться с прошлым. — Ох, pardonne… — видимо мое лицо очернило грустное выражение раз Мишель решила извиниться. — Все нормально, не бери в голову, — одного слова хватило, чтобы память вернула меня туда, откуда бежал. Мы продолжили прогулку, но к сожалению в это время вспомнились годы, проведенные в родном краю: такие знакомые лица, их усмешки на устах; утренний запах подгоревшей овсянки, поскольку отец никогда не мог уследить за кашей; наши ссоры с братом, драки, дерганье за челки во время еды, серьезные разговоры отца; умиротворенный взгляд Джорджа, играющего на гитаре в колледже искусств; улыбка Джона, его накрученный и еще пахнущий палеными волосами кок; правая рука, еле успевающая за моей; наш «первый» паленный виски, который Шоттон подогнал по-дешевке; и губы… его губы, отдающие ядреным хмелем; деревянный скрипучий пол на чердаке, снова эти губы… Не хочу возвращаться туда вновь. Пока я здесь чувства притупились окончательно, смена обстановки, новые люди, отсутствие свободного времени не дают по косточкам разобрать несчастные осколки памяти, оставшиеся за Ла-Маншем. Три года я тщательно избегал любых связей со старыми знакомыми, даже не имеющих отношения к Леннону. И в итоге окончательно обосновался здесь, без намерений вернуться. Ближе к вечеру мы заглянули в уютную пекарню, дабы перекусить и выпить по чашечке кофе перед работой. За окном стемнело, загорелись праздничные гирлянды, освещая прекрасный город разноцветными огнями, не так уж ярко выделяющиеся на фоне шумного и светлого города. В пекарне было уютно и тепло, пахло свежей выпечкой: сдобными ароматами грушевых штруделей, домашних яблочных и вишневых шарлоток, нежнейших круассанов с разнообразной начинкой. Витрины украшены рождественской мишурой, наделяя чудные пирожные еще большим шармом. В круговороте предстоящих праздников аппетитные эклеры и профитроли превратились в разноцветные игрушки для ёлки, продавцы в очаровательных красных колпаках казались эльфами, дарящими простым людям частичку сладкого счастья. Глинтвейн, который мы заказали вместо кофе, расслабил нас окончательно. Нет ни желания ни сил идти на работу, особенно когда рядом с тобой удивительное золотоглазое создание. — Все таки хорошо, что мы выбрали фотоаппарат, — подводя итоги прогулки, сказал я, надкусывая тарталетку. — Надеюсь Михаэлю понравится, — мечтательно произнесла она, поглаживая мою ногу. Горячительный напиток расхрабрил юную красавицу. — Мне интересно, вы внешне похожи? — Нет, совсем разные… Майк — копия отца: худощавый с узкими чертами лица. Я же пошел в маму. — Уверена, она была красивой женщиной, — я улыбнулся и поцеловал тонкую ручку. Рядом с ней тянуло на романтику, хотелось выплеснуть все эмоции, что тлели внутри. А может это влияние города? — Мне уже пора, — Мишель обреченно посмотрела в глаза, но улыбаясь дополнил. — хочу увидеть тебя снова. — Когда? — кокетливо прошептала. — Сегодня, — многозначительно ответил я, опаляя горячим дыханием её ухо и, попутно надевая пальто, побежал клуб отыгрывать свои кровные. Уже упоминал, что платят прилично даже не задерживают и иногда кормят ужином, но самым приятным в моей работе были вовсе не финансы, а признание публики, которая увеличивалась с каждым месяцем благодаря сарафанному радио. Редко исполнял песни своего сочинения, ведь они не входят в основную программу клуба и не занимают верхние строчки французских чартов, зато после их исполнения зритель чувствует магический шлейф новейшего звучания, который уже мог бы проникнуть в этот мир. Я рад дарить им кусочек огромного торта, основанного Beatles, но не в праве раздавать его полностью. Ведь далеко не тембр привел придирчивых французов на мое выступление, а слухи о том, что иногда здесь звучат неизвестные, но крайне интересные композиции, мир которых еще не ведал. Выступление подходит к концу, вижу сонные и бодрые, уставшие и отдохнувшие лица зрителей, наполнивших до отказа пространство маленького клуба. Стоячих мест почти нет, сидячие бронируют за неделю, чем-то напоминает наши концерты, только вместо постоянно кричащих девчонок, картавые крики благодарности и продолжения. Отхожу от пианино, беру в руки гитару. Сегодня есть настроение исполнить что ни будь из лиричного, далекого… — Mesdames et messieurs, — наклоняясь к микрофону произношу, как бы шепча зрителю, меланхолично улыбаясь. — à la fin je veux chanter une chanson de sa composition*. Все затаили дыхания, выжидая. Медленно начинаю перебирать струны, издавая плавную мелодию из старой подруги. Она податливо подчиняется, вырывая из души ноты. Они трогают зал, начинаю петь:

«Мишель ма бель», Вот слова, которые я пел Моей Мишель. «Мишель ма бель», Вот слова звучат, ну как ансамбль Или как трель. «Ай лав ю», люблю я, тебя я — Вот все, что я скажу. Пока не нахожу Я слов других, но знаю, ты И так все поймешь. «Ай нид ю», ты очень нужна мне, Мне нужно, чтоб меня, О, ты могла понять. Ну, а пока посмотрим, как тебе ясен смысл «Ай вонт ю», хочу я, тебя я, Я буду так хотеть, Чтоб не забыла впредь, Ну, а потом проверим, что Ты сможешь понять. Я слов других не знаю, ты И так все поймешь, Моя Мишель. Зал наполняется оглушительными аплодисментами, отдающимися в ушах. Выбрал эту песню случайно, не обдуманно, но только сейчас заметил девушку во втором ряду… это она! Мишель — мой ангел, мой друг, а может и моя любовь? Давно обдумывал начать встречаться с ней, да повода не было. Но сейчас меня переполняют эмоции доходящие из зала, сердце бешено стучит, заглушая разум. Ощущаю незыблемое настоящее счастье: признание, молодость, девушка — все в моих руках. Я могу прямо сейчас окончательно закрепить свое нынешнее положение и поставить конец истории, где пересекаются Джон Леннон и Пол МакКатрни. Бросаю гитару, прыгаю в зал, проникая в толпу, беру ее руку и веду на сцену. Помогаю подняться и объясняю недоумевающему народу: — Cette belle fille, j’ai consacré une chanson** — недоумевающий народ, снова аплодирует скорее музе нежели мне. Щеки ее стали красными, то ли от спертого воздуха и толпы, то ли от признания. — Michel… — Oui? — тихо произнесла она. Сердцу покоя нет, сейчас выскочит из груди! — Je veux te donner tout mon amour… passez moi, comme la lune dans une nuit sombre, sauver de la captivité de la passion! Michel…*** — Oui? — Si ma femme…**** — не успел сказать это в микрофон, как в очередной раз клуб накрыла волна аплодисментов и криков. Мишель заплакала и закрыла лицо руками. Девушка явно не ожидала подобного поворота событий, как и я. Долгая верная любовь ее оценена мной по достоинству, она будет замечательной женой и хорошей матерью наших детей. Большего не нужно для счастья: теплый уютный дом, вкусный ужин, манящий из столовой, топот маленьких ножек, женушка рядом, любимая работа, маленький сад у дома. Все чего был лишен могу приобрести в один момент… — Tu es d’accord? ***** — тихо спрашиваю. Она ничего не говорит, подбегает и обнимает меня за шею. Утыкаясь в грудь, бодро кивает головой в знак согласия.