Мир, который мы знали

На одухотворенную французскую землю я вступил с тяжелым сердцем. Ни чудесные запахи свежей лаванды, ни умиротворяющая скрипка на фоне шумного города, ни сладостные ароматы свежей выпечки не могут до конца привести в порядок мысли и излечить душу. Однако выбора нет, я решил начать путь, предложенный небесами, с нуля. Уверен, спустя время все наладиться и Париж подлечит сердце. Частенько получаю письма от отца, раньше никак не выражавшего любовь. Наконец-то увидел сострадание в этом черством сухаре. Видимо мое душевное положение оказалось настолько очевидными, что даже старикан заметил подмену в спокойном умиротворенном сыне по приезде из Гамбурга: измученный, с нарушениями аппетита и сна, потерей интереса к жизни. Он ни раз вызывал врача на дом, поскольку идти в больницу я наотрез отказывался. Все доктора как один говорили — «Затяжная депрессия, мистер МакКартни. Вашему сыну необходима смена места или действия…». После возвращения в родную обитель в течении месяца провалялся овощем, теряя интерес к прежде любимым вещам. Даже гитару в руки не брал, оставив несчастную в темнице чехла. Позабыв прелестные звуки музыки, верных друзей и амбиции, прежде вылезавшие через край, забаррикадировался в недрах комнаты, отдаваясь саморазрушению. Мысли в голове нещадно били по больным местам, как подонок в подворотне: напоминали о слабости, что допустил; о любви, которой позволил приоткрыть наглухо запертую дверь; о Джоне с пулями в теле… И это заставляло чуть ли не биться в истерике. Страшно представить ситуацию, которая могла произойти, если бы поезд не тронулся! Руки потели холодели и дрожали одновременно, стоило вспомнить момент прощания: я почти остался, он почти убедил. Саморазрушение достигло зенита, жуткие кошмары не давали покоя ночами, вызывая бессонницу. А по другому и быть не могло: после ночи в Гамбурге, осознал свою слабость перед Джоном и нашей всепоглощающей любовью. Не смог бы отнекиваться и противиться тому, что уже произошло… Сам виноват, был бы сильнее, не поддался! Но бессилен я перед увлечением, переросшим во многолетнюю незабвенную страсть… Нужно срочно спасать остатки себя и найти решение, скрывавшееся где-то на поверхности. Я его постоянно отталкивал, как приставучую Дот, в безнадежной надежде на наше с Джоном благоразумие, но сейчас другого выхода нет. Мне необходимо исчезнуть с глаз долой, дабы по возвращению в Ливерпуль Леннон позабыл меня. «Пол, ты взрослый человек обязан изменить курс Титаника пока не поздно» — говорил я себе, забирая документы из университета. Еще больше забеспокоился отец, когда я объявил, что подал документы для международного обмена. Джеймс уповал на мою рассудительность, утверждая, что ехать в другую страну, не зная языка, — глупая затея. Причитал по поводу финансов, упоминая Майкла и его недалекое будущее. И не мог он не коснуться моего взвинченного и неуравновешенного душевного состояния, тонко намекая, как страшно ему будет отпускать меня сейчас. Я упорно делал вид, что слушаю, но отец только сотрясал воздух. Если б он знал, что общается с ровесником, отступил… А паника пришла к старику, после удовлетворительного ответа французского посольства и парижского университета. Показалось мне или нет, была то игра света или воображения, но на утро перед отправлением старик заметно поседел. Могу, как отец, его понять: мало того, что сын летит в другую страну, так ещё и с затяжной депрессией. Сердце отца разрывалось, впервые почувствовал это. Неужели, чтобы открыть душу детям тебя нужно подвергать мукам незнания и страху неизвестности за сына, Джеймс? Почему я проживаю уже вторую жизнь и только один раз, на минуту, уловил твою заботу и любовь? Печально и блаженно одновременно. Майкл и Джеймс, нет папа… стоят у трапа самолета. Сквозь густой, как парное молоко, туман едва могу различить их силуэты. Один рад за брата и свободную территорию в доме, другой скрипя душой улыбается, стараясь не заплакать. Один сжимает кулаки до боли, другой улыбчиво машет. Глаза их так схожи, но вижу в них я разные слова. Первый желает «доброго пути», крепко обнимает, гордится, восхищается. Второй же сдержанно жмет ледяную руку, не обнимая, но большие карие, такие похожие на мои собственные, глаза полны тоски и страдания. Ты будешь скучать, я знаю… По случайным обстоятельствам покинул пределы матушки Англии в день возвращения всем знакомой группы, однако все равно боялся попасться Джону на глаза. После взлета самолета страхи, мучившие меня в Ливерпуле, медленно отступали, родной сплин потихоньку улетучился и решился главный вопрос, травя душу весь дождливый месяц: «Что будет между нами?» Заранее предугадывал ответ, если бы остался: Джон прибегает на порог моего дома, сгребает в охапку все что осталось от исхудавшего Пола и до шестьдесят девятого никуда не отпускает. Миссия трещит по швам, как старые джинсы; в ушах отдается громкий раздирающий на части звук пяти выстрелов; глаза видят падающее, как последний осенний лист, тело Леннона и перепуганное лицо азиатского происхождения. Но исход изменен и ответ приобрел другие оттенки: Джон никогда не узнает где я, поскольку строго настрого запретил родным говорить о своей эмиграции. Да, он будет зол, взбешен, разъярен! Пострадает некоторое время, помучается, но Синтия переключит его мысли своей незапланированной беременностью и у Леннона появятся другие проблемы в жизни. Я исчезну под напором отсутствия денег, свадебной кутерьмы и рождении Джула, а Джонни проживет свой век более-менее спокойно.