Мир, который мы знали

      Дорогой, Джон… Прости своего никудышного друга. Я не смог побороть отчаяние, растущее внутри. Прости и прощай.

Это было жаркое лето шестьдесят пятого года. Мы колесили по Европе, одаривая людей своей новомодной самодеятельностью. После покорения Старушки с помощью находчивого еврея — Брайана Эпстайна и моего прошлого опыта, жизнь вошла в прежнее русло, будто бы и не было разлуки, Франции, Мишель.

***

О, Мишель, моя прекрасная Мишель… Я так и не женился на тебе! Ты была моим ангелом-хранителем, спасла от жизненных невзгод, а как я отплатил тебе? Ты, словно прекрасная дама из средневековых миниатюр, ждёшь, в дальней башне угрюмого тяжеловесного «Замка Любви», своего рыцаря с луком и букетом цветущих роз вместо стрел, но он никогда не придет, о прекрасная дева… Ведь у меня нет той доблести и чести, что была у героев того времени. По неведомым причинам, самому чистому существу на земле суждено было влюбиться в грязного извращенного старикашку с телом молодого мужчины. Как жесток порой бывает Рок. Мы виделись с ней лишь раз после моего отлёта в Англию. Колеся по Франции во время турне, я увидел её в толпе зрителей и не мог не пригласить на встречу, которую она, видимо, планировала. Тем морозным февральским вечером она была излишне нервна и ласкова, будто бы пыталась цепляться за угасающую надежду на наше воссоединение. Прогуливаясь по замершим улицам, мы толком не смогли завести разговор, я молчал, она не хотела начинать. Один раз, в самом начале прогулки, она неловко попыталась взять меня за руку, проверяя реакцию, но я машинально выдернул руку, только после понимая, что этим жестом убил голубку. «Хочу держать тебя за руку!» — кричу я со сцены сотням девушек каждый день, но не смог даже шепотом произнести этих слов той, которой обязан судьбой. Жизненный ураган постепенно рассеивал образ белокурой макушки, уходящей в метель с крупной суммой отданного долга и дырой в сердце, но иногда, замедлив ход, я с болью вспоминал Мишель. Одно её имя вызывало волну праведного стыда и желания сделать что-нибудь хорошее, дабы искупить вину, но это чувство, как и все остальные, утихло.

***

А что после? Ответ несложный: бешеный концертный ритм, сочинение, а в моём случае, повторение мировых хитов, легкие наркотики (от которых мы яростно оберегали Харрисона, также вошли в наш жизненный уклад). Знаю, мы поступаем неправильно, откладывая проблемы с зависимостью Харрисона, однако нечеловеческий сессионный график, заставлявший выпускать не один альбом в пол года, а два, кого угодно до наркоты доведут. Я помню своё обещание и не отрекаюсь от слов. Как только всё придет в стабильное русло, мы непременно возьмем Джо за грудки и поведём в наркологическую клинику! Летом того же года ничего не предвещало беды: собравшись покорять Америку, все до единого прибывали приподнятом настроении, только и ожидая вылета в неизвестную, полную опасностей страну. Даже я не мог предсказать, как примут нас американцы, роль которых столь важна для продвижения на мировой Олимп. Ведь мы опоздали и в это время нашими конкурентами стали серьезные группы, имя которых так же высекут на аллее славы. Однако Джаггер и компания ещё не настолько сильны, чтобы ехать на другой конец света, а Дилан работает в другом стиле, так что, возможно, шанс не упущен. Но нельзя терять драгоценное время, цена которого растёт день ото дня. После взлёта команда заметно нервничала, воздух накалялся не из-за лютой жары того лета, а благодаря бешено стучащим сердцам, готовым в любую минуту выскочить из груди. Казалось бы, мне-то зачем беспокоиться? Я наперед знаю, что мы понравимся дружелюбным аборигенам, они примут нас с восторгом и позовут ещё ни раз, но контроль над чувствами был недоступен. Ощущения, как в первый раз: мокрые ладони, громкое дыхание, оглушающий ритм собственного сердца. Джона бесила эта угнетающая атмосфера и он давал об этом знать, вступая в конфликты со всем, что движется, а что не движется, двигал и ссорился, дергая членов группы и остальной персонал. Нагрубив стюардессе, он проехался по Нилу Аспиноллу, а на сладенькое решил и нас задеть. — Не нойте, сосунки! Папа Джонни, гарантирует вам успех! — А если? — посмел произнести Джордж, давая Леннону зелёный свет. — Если не заткнешься, вырву кадык! — Не будь так суров, папочка, — вставил Ринго. — Он тоже нервничает, потому и срывается на нас, — раскрываю карты Леннона. — А тебе язык отрежу! — в более шуточной форме произнес местный маньяк. Но я не собирался прекращать и ребята тоже. Бесить Джона одно удовольствие, к тому же отвлекает и разряжает обстановку. — Может лучше откусишь? — усмехнулся Рич. — Не… зубов не хватит откусить такой наглый язык, — после остроумного замечания Джорджа, я высунул изо рта предмет обсуждений, показывая его Джону. — Ты посмотри! Он реально огромен! Давай его отрежем и съедим на обед? — Джон пнул Ринго, подстрекая его на соучастие. — Он же ядовитый, мы отравимся! — театрально подыгрывал Старр. — Никто никому ничего отрезать не будет, — в намеренно строгой манере, произнес наш менеджер Брайан, приближаясь с подносом роксов, наполненных виски. Он совершенно не терпел конфликтов, даже в шуточной форме и по возможности старался успокоить зачинщиков, подкупая их. Вот и сейчас он воспользовался своим излюбленным приемом, подмазывая Джона с Ричем алкоголем. Пригубив напиток моей родины, и оказавшись полностью удовлетворенным данным жертвенным виски, Леннон всё же спросил: — Но откусить хоть можно? — специально выдержав паузу, Эпстайн ответил: — Пожалуй, нет. Если откусишь ему язык, кто будет петь? — Что-нибудь придумаем, — принимая расслабленную позу, ответил Джон. Благодаря Брайану дальнейший полет прошел оживленно шутливо, даже празднично. Задорное настроение не исчезло с приземлением. Встреча прошла точно, как её помню: толпа поклонников забила весь аэропорт и приближенные к нему территории, около трапа больше трех десятков журналистов, бесконечные вспышки фотокамер, гул людской молвы и феноменальный восторг, вызванный появлением жучков. Отраден вкус давно забытой славы, которую порой хотел так ощутить. И вот прекрасный миг настал, как долго я тебя ждал! Это был мир, который мы знали… точнее, я знал. В таком же такте проходил и весь тур: ликование толпы, быстрые интервью, безумие на концертах, эйфория в сердце! Весёлые перебежки от машины до отеля, визжащие девчонки, готовые порвать нас на атомы, и вместе с тем боготворить. Водоворот событий слился в один длинный, но превосходный день. От непрерывной суматохи не заметил, что день ото дня приближался мой день рождения. Отношусь к таким мероприятиям весьма равнодушно и единственное, что может заставить всколыхнуться сердце — это проклятая цифра восемьдесят три! Только подумать, мне восемьдесят три, а я ещё не видел, как женщина писает! Ладно, это всё шуточки английских комиков, но на деле забавно вспоминать вышеупомянутую цифру, любуясь в зеркале на достаточно свежий вид. Иногда невольно закрадывается мысль, что прошлая жизнь с Линдой, дети и перепалки с Джоном из-за Йоко — всего лишь сон. Ведь памяти человека свойственно забывать или подправлять воспоминания. И единственное, что тормошит меня в подобные моменты — это ледяные строки в газете: «Пять выстрелов у «Дакоты»!» Поздно вечером мы вернулись в отель и пригласили ребят расслабиться. Попросили персонал достать нам травы и девочек для, так сказать, полного отрыва. Имею полное право расслабиться да и Джон тоже. Мы никогда друг друга не сдерживали и не поднимали эту тему, понимая, как наивно полагать, что Джон или я откажемся от женщин. Мы больше чем любовники и знаем это, вот самое важное, а кто крутиться у нас на членах уже не имеет никакого значения. Мало того, мы даже участвуем в совместных оргиях. Хочется отметить, вполне сближающее мероприятие. Жалко Джордж не участвует, парень много теряет. Его скованность и влюбленность в Ринго мешают раскрепоститься до конца. Под утро все разошлись. Мы с Ленноном, как всегда, просили заселить нас вместе, так что оказавшись в комнате я немедля плюхнулся на кровать, попутно укрываясь одеялом, желая насладиться оставшимися часами сна. Но соседу взбрело в голову что-то срочно показать: — Чего тебе, Леннон? — сонно бормотал я, еле отрываясь от подушки. — Как тебе сказать… — неловко начал он. — Дело есть! Отдели хлебало от подушки. — Показалось! Все тот же грубиян. Что ему не спится?! Прищурившись, смутно разобрал стрелки на настенных часах и скривил физиономию, не скрывая злости. — До интервью четыре часа и если у тебя за спиной не троянские сокровища, то ты сильно огребёшь! Ну? — Джон неспешно подошел к гитаре, расчехлил ее, вернулся и присел на край кровати. — Пол, у тебя завтра день рождения. Я хотел… то есть написал. Да, я написал песню… — Для меня? — Денег на нормальный подарок не хватило, решил сэкономить. — Я так и понял, — ежесекундно сменив гнев на милость, потрепал его по голове. Сердце бешено застучало, в груди защемило. Не верю, что Джон подарит мне песню! Так трогательно и совершенно непохоже на Леннона, такого же сухого, как пудинг Мими! Я счастлив и не скрываю это, нежно улыбаясь, тем самым чуть смущая Джона, пытающегося сохранить образ бездушной твари. Однако получается это у него с натяжкой и он без дальнейших объяснений хмыкнул себе под нос, развернул смятый листок бумаги, покоящийся в его кармане. С умиленьем, я смотрел как гроза Ливерпуля и Секс-Символ эпохи взволнованно готовился к импровизированному выступлению. Пока я вижу в Джоне эту чувственность мне не нужны ни слова ни верность. В дверь судорожно постучали, надеясь разбудить. Этот ужасный шум прервал один из самых приятных моментов в моей жизни! Человек за дверью точно останется без головы! Переведя глаза сначала на дверь затем снова на Джона, я закатил глаза и не вставая с кровати крикнул: — Пошли вон! — это прозвучало грозно даже для меня. Стук на секунду прекратился. — Пол! Это Джордж! — вот ублюдок! Я порву его на мелкие клочки! — Убирайся! — заорал Джон. — Откройте! Это срочно! — всё не унимался чёртов Харрисон, продолжив судорожно барабанить. — Если через секунду ты не уберешься, то я оторву тебе ноги и заставлю убегать на руках, — кричал, не сдерживаясь Леннон. — Леннон! У меня телеграмма от Астрид! — глубоко вдохнув, Джон медленно встал с кровати и резкими шагами добежал до двери. За ней находился бледный Джордж. Войдя в комнату, он медленно произнес: «Стю умер». Эхом отдавались два слова, связать их воедино было крайне трудно. Голова налилась чугуном, мешая нормальному восприятию информации. Стю… Стюарт Сатклифф. Который друг Джона? Художник? Тот, которого я… Не верю. — Кровоизлияние в мозг? — машинально спросил я, вспоминая от чего он умер в прошлый раз. — Самоубийство, — тихо ответил Харрисон.

***

Это письмо пришло спустя два дня после самоубийства Сатклиффа. В его организме обнаружили смертельную дозу снотворного, которое он принимал, по-обыкновению, каждый вечер, чтобы уснуть. Астрид первая обнаружила труп в собственной постели. Сложно представить в какой ужас пришла девушка, найдя в теплой постели уже остывшее тело любимого. Врагу не пожелаешь испытать подобный кошмар. Неподалёку, на прикроватной тумбочке фрейлейн сразу нашла записку, адресованную не ей, а Джону. Содержание её было понятным, видимо, только Леннону. Дорогой, Джон… Прости своего никудышного друга. Я не смог побороть отчаяние, растущее внутри. Прости и прощай. Она позвонила Джону домой, почему сама не знала. Видимо, повлияло состояние, в котором находилась Астрид, но это не так важно. К тому же, после нашей недавней встречи… Однако достать нас было сложной задачей даже для Син: находясь на гастролях, мы постоянно меняли отели, а если и задерживались, то фанатки быстро узнавали наше месторасположение и баррикадировали его. Следовательно, пробиться или внутрь или дозвониться была большая проблема, поэтому узнать о смерти Стю мы смогли только, когда Браяну пришло от Синтии письмо с приложенной запиской. Мы немедленно вылетели первым же рейсом в Гамбург, отменив предстоящие пару концертов, неустойка которых явно облегчила наши карманы. Но любая житейская неприятность меркнет рядом с горем, постигшим нас. Как бы мы ни торопились, всё равно не успели на похороны, письмо пришло слишком поздно. Всю дорогу на Джона было страшно смотреть: мрачный бледный и погружённый в собственные мысли. Не сказав практически ни слова на протяжении всего пути в Гамбург, он дал волю чувствам только спустя сутки, стоя на пироне, когда одетая во всё чёрное, худая фигура, смутно напоминающая прежнюю Астрид, подбежала к нему и обняла так, словно молила забрать её отчаяние себе! Ночью мало кто из пассажиров понимал происходящее. Возможно, зеваки представляли воссоединение влюбленных, однако мало кто знал, что парень, обнимающий девушку, судорожно глотал свои слёзы. Я не видел этого. Но знал, всё именно так. Наше состояние похожее на анабиоз продолжалось вплоть до третьей бутылки виски, которые мы оглушали в их со Стю доме. Только в состоянии опьянения Астрид смогла говорить. Выпивка, конечно же, не притупляла боль, но всё ж развязала язык безутешной немке. — Йа ничего не понимайт… — глубоко выдохнув, проговорила она. Ушли и так с трудом разбирали акцент, а будучи пьяной Астрид еле связывала слова. — Запискха, которая адресована Джон… Там тошно ест тайный смысл, — не спрашивая, а утверждая проговорила она, смотря на Джона с вызовом, словно ища ответ. Но Леннон молчал, понимая чего ждет подруга. Он вглядывался в лицо долго томно, с особым чувством, описать которое невозможно. Подобным взглядом я одаривал Джона давно, ещё во время юности, первой и второй. После смерти его матери. Так смотрит человек, уже познавший терпкий вкус трагедии. Да, он понял смысл послания Стюарта, но разглашать не намерен, по крайней мере при нас. Логично: мне с Ринго будет всё равно, ведь я не питал нежных чувств к покойнику, а Рич его попросту не знал. Но следует отдать должное Старки, он поехал с нами, чтобы помочь и утешить, хоть этот парень был никем для него. Слово, не более. Наконец, Леннон вымолвил: «Покажи Его мастерскую». На слове «его» немного замялся, однако когда Астрид согласилась, он улыбнулся одними уголками губ и молча пошёл за ней. Джордж тоже последовал за удаляющейся парой. Пусть они не были связаны так же как с Джоном, но Харрисон всегда считал Стю своим другом. Мы остались вдвоём, говорить нет сил. Всё несказанное утонуло в мыслях. Остались только они. Вспомнились фотографии Джо и Леннона, сделанные Астрид, когда её благоверный умер от кровоизлияния в мозг. Казалось, что та смерть менее мучительна, ведь настигла его совершенно естественно, работающим за станком над очередной мазнёй. Этот странный, даже пугающий поступок Стюарта не поддавался объяснению. Зачем намеренно лишать себя жизни, когда я дал тебе право на неё? А имел ли я право? Они спустились, по взгляду компании было ясно, что Астрид узнала истинную причину суицида. И от этой ясности ей стало легче. Немка извинилась за своё поведение и сказала, что мы можем разойтись по комнатам и отдохнуть от столь длительной поездки. А то сутки в пути и сильный стресс могут плохо сказаться на нашей карьере. Ох, детка, на нашей карьере может плохо сказаться только смерть Леннона. И снова две комнаты, естественно выберу ту, в которую зайдет Джон. Я всегда следую за ним, оберегаю или мне так только кажется? Опустив чемоданы и гитары на пол, мы молча сели на кровать, заботливо приготовленную для нас Астрид. Она одна из немногих, кто догадывается о наших странных отношениях и, видимо, отдать нам большую спальню не было случайным решением. За прошедшие сутки мы не проронили ни слова в адрес друг друга. Странно видеть человека, но совершенно не контактировать. Меня данное поведение совсем не задевало, я понимаю, ему нужен покой и время. А я, я буду рядом, как только понадобиться. Смею предположить, что нужно произнести это вслух, Леннон всё-таки не умеет читать мысли. — Джон, — он посмотрел на меня. Сутки не встречал этих глаз, они стали ещё темнее. — Знай, я… — Спасибо, Пол, — грустная улыбка. — Ты всегда рядом и всегда всё понимаешь, но не сейчас. — О чём ты? — выдержав паузу, он ответил. — Я знаю причину суицида Стю. Это ужасно! — Леннон сжал кулаки что было сил, впился ногтями в кожу, чтобы прийти в себя. Однако успокоиться не получилось. — Он завидовал! Ужасно завидовал, Пол! — С чего… — Взял, спросишь ты? — Джон повышал тон, теряя терпение. — Во время нашей последней встречи, когда мы остались вдвоём, знаешь, что он сказал, Макка?! Что зависть съедает его изнутри! Он давился ею и не мог простить себе, что покинул группу! Он понимал, так будет лучше, всё равно лишний, пятый в квартете! Да и, как оказалось, он не считал нас особо везучими или перспективными! Мол, что с них взять! Всю жизнь будут играть для пьяниц за гроши. Так представь, как он волосы рвал, когда узнал, что мы первые в музыкальном чарте! — Леннон встал, не в силах усидеть, он быстрыми шагами мерил комнату, повышая голос. — Ненавижу его, Пол! Я его ненавижу! Предатель! Крыса! А когда понял, что ему никогда не стать известным художником, впал в депрессию, сдох и обвинил меня! Ублюдок! Ненавижу! Если бы он попросил, Пол! Только слово, ты же знаешь, я бы из штанов вылез, но непременно помог, а он гордая тварь! — уже не скрывая истерики срывался Леннон, из глаз потекли слёзы, он бессильно упал рядом, уткнулся лицом мои в колени, и горько заплакал. Так громко и отчаянно, как воют раненые звери, умирающие на глазах собственных детёнышей. Не посмею обвинить его в этой мимолётной слабости, он держался молодцом весь день и только сейчас дал волю эмоциям. Ехидный сильный, грубый, редко показывающий слабость — вот его маска, разбившаяся под тяжким бременем. Моё сердце разрывалось с каждым всхлипом Леннона, как больно смотреть на его горе! Ещё минута и сам разревусь от отчаянья. Но нельзя позволить нам разводить сопли. Я схватил его голову и заставил посмотреть на себя: опухшее лицо, отёкшие красные глаза стали ещё меньше, потеряв свой природный медовый цвет, дрожащие тонкие губы, слезы смешанные с соплями. Они падали на брюки быстрыми каплями, он вновь прильнул к моим ногам. Кажется я перестал дышать, боясь спугнуть его. Сколько времени прошло? Не знаю… Долго… Бесконечно долгая тишина, прерываемая всхлипываниями. — Джон, — страдальчески вымолвил я, больше не в силах наблюдать за мучениями любимого человека. Пытка. Лицо моё не выдавало волнений души, казавшись почти каменным, но в голосе было так много отчаянья, что Леннон заговорил. — Ненавижу его… — шёпотом проговорил он, глядя в глаза. — Вы все уходите… — Что? — Близкие. Самые близкие на свете люди уходят на моих глазах. Мама, Стю, а вдруг и ты скоро… — Нет! — крикнул ему в лицо. — Я никуда не собираюсь уходить, Леннон! И умирать тем более! Даже не надейся! Понимаю, ты хотел, чтобы все фанатки были только твои, но нужно уметь делиться, — сказал я, через силу надув губки, чтобы хоть как-то рассмешить его привычным жестом. Леннон оценил шутку, его жутко опухшее лицо исказило что-то на подобии улыбки. — Капризная принцесска, — прошептал он, медленно вставая с колен. Попутно вытерев о мою штанину глаза и нос. — Чудненько, Леннон! Теперь я тебя узнаю! — наигранно закатил глаза, в душе расслабляясь, понимая, что Джону стало чуточку лучше. Какое облегчение, он снова ублюдок! Пусть уж лучше сморкается мне в брюки, чем плачет. Не выношу слёзы, особенно его. — Рад стараться, Поооол, — протянул он, расчехляя гитару. — Кстати, забыл кое-что! — Что выпало из твоей дырявой башки, Джонни? — съязвил я. Джон молча сел на кровать. — С днём рождения, — он улыбнулся, взглянул на текст. — Джон, сейчас не лучшее время. — Заткнись, — вырвал он из сердца. Предполагаю, что этот жест в виде песни много значит для Леннона. Пусть будет по твоему. Он взял первый аккорд. «In My Life»? Не может быть! Он, действительно, посвятил это откровение мне? Я предполагал, что песня маме или Син, но, видимо, нет. Самая чувственная песня, раскрывающая душу Леннона для меня? С трудом верю в исповедь Джона, задыхаясь на словах «In my life I love you more». Совсем не слушая дальше, я утонул в блаженстве, немного смущаясь. Помню наизусть каждую строчку. Джон, это самое сильное признание из всех!