Последнее Рождество

Последняя неделя перед рождественскими каникулами хлопотная: все стараются подтянуть «хвосты» по предметам, старосты принимают участие в украшении замка и носятся со списками должников между деканами и студентами, но все это приятные заботы, потому что между ними есть время подумать о планах на каникулы и запастись подарками для друзей и близких. Но на это Рождество выпадает полнолуние. Друзья утешают Ремуса: Джеймс, хотя и проводит эти каникулы дома — решил познакомить Лили с родителями — намекает на какой-то сюрприз, Питер обещает прислать подарок с самого утра, в надежде, что он приободрит Ремуса, а Сириус заявляет, что остается с ним в Хоге «за компанию». Ремус сомневается, что сумеет принять этот «дар» достойно. И вообще, он устал. Ко всем душевным метаниям добавляется всегдашнее недомогание. С тех пор, как он понял, что влюблен, трансформации и идущие перед ними атаки превратились в настоящий кошмар. Ремус похудел и осунулся. Он решает, что проведет эти каникулы дома, с родителями, о чем и ставит в известность своих друзей вечером, во время праздничного ужина. Джеймс, не переставая жевать, по очереди внимательно смотрит то на Ремуса, то на Сириуса, то на Питера, Питер недоуменно разводит руками: «Раз так, значит так, отправлю сову тебе домой», а Сириус, отложив вилку, оборачивается к Ремусу, некоторое время пристально рассматривает его, а потом говорит всем: «Прекрасно. Значит, без лишних угрызений совести я могу принять приглашение Андромеды. Извините, джентльмены, пойду собирать вещи». Ремус кивает и опускает голову. Больше он не смотрит на друзей, ведь это такое увлекательное занятие — ковырять в тарелке мясную подливу. Некоторое время спустя Джеймс тоже говорит: «Спасибо, всем приятного аппетита, но я тоже, пожалуй, пойду». Ремус бормочет с набитым ртом: «Да, конечно», по ходу раздумывая, куда бы податься после ужина, чтобы прийти в спальню, когда все уже улягутся. Помыкавшись по замку, полюбовавшись ее великолепным праздничным убранством и выслушав все рождественские гимны в исполнении рыцарских доспехов, Ремус тащится в гостиную Гриффиндора. Ему навстречу из проема за портретом выходит Лили. Ее взгляд лучится, все-таки она удивительно привлекательная девушка. — О, Ремус, а где Джеймс? — Не знаю, последний раз я видел его за ужином. В спальню заглядывала? — Сто раз, — отмахивается Лили, — никого там нет. — Никого? — Ага. Питер в гостиной, а этих двоих и след простыл. Ремус усмехается. — Погоди, может, они оставили записку, я сейчас поднимусь и посмотрю. С невероятным облегчением Ремус заходит в их общую спальню и осматривается в поисках Карты, одновременно соображая, как открыть ее при Лили, чтобы та ничего не заметила. Но Карты нет. Значит, скорее всего, они смотались в Хогсмид. — Нет, ничего не понимаю, — врет Ремус, — они ушли собирать вещи... Может, опять что-то затеяли? Сама понимаешь, Рождество, такой соблазн... — Если так, то Джеймс знает, он поедет завтра к своим родителям... — Лили, — мягко перебивает ее Ремус, — я пошутил. Просто пошли куда-то по делам, ну, могут же быть у людей дела? Лили недоверчиво качает головой и выходит. Ремус достает из-под кровати чемодан и начинает неторопливо складывать вещи. «А может, и правда — решили напоследок чего-нибудь отмочить?» — улыбается он сам себе, и сердце его наполняется предвкушением радостного веселья и благодарностью, в конце концов, с их подачи его совесть старосты будет чиста. Питеру он решает ничего не рассказывать, тот и без того постоянно твердит Ремусу, что он слишком хорошо думает о людях. Ремус согласен с ним, те люди, о которых он действительно думает — хорошие люди, а что до остальных, возможно, у них есть свои причины и мотивы поступать другим образом. Отец всегда учил его даже в самых отъявленных негодяях искать положительные черты. Ремус понимает, что отец таким образом замаливает свою ошибку, стоившую его сыну нормальной жизни. Ремус не осуждает его, он не в обиде, общество диктует свои правила игры, жаль только, что он в этой игре навсегда осален и обязан быть в опале. Страх — величайший импульс. Он способен даже самого здравомыслящего человека превратить в неадекватного параноика. Конечно, есть и другие — безрассудные, бесстрашные, рисковые — способные противостоять первому порыву, суметь разобраться в природе своих опасений и сделать выбор. Ремус понимает, что ему повезло — он встретил таких людей. И он не намерен их терять. Пусть даже порой они ведут себя эгоистично, недальновидно, легкомысленно — он благодарен им. Ремус задумчиво садится на кровать. Что, если он поторопился, что, если обида и ревность, взявшие верх над чувством признательности и любовью, разрушат их дружбу? Ремус утыкается носом в ладони. Как же просто все сломать. Он считает поведение Сириуса эгоистичным, недальновидным, легкомысленным? А сам-то он как поступает? Легче всего сбежать, откреститься, признать свое поражение. Жаль, что он не может рассказать обо всем отцу, спросить совета. Конечно, тот выслушает его очень внимательно, но между бровями у него появится эта ужасная складка, которая появляется перед каждым полнолунием, словно его тоже кто-то навеки проклял этой печатью скорбного смирения. Он станет ходить по комнате из угла в угол, заложив руки за спину, а потом повернется и спросит: «А ты уверен, что вправе ломать чью-то жизнь, обрекая его на свою любовь?». Словно очнувшись, Ремус убирает руки от лица и решительно кидает в чемодан оставшиеся вещи. Он не вправе. С этой мыслью он и засыпает. Ночью он слышит, как в спальню прокрадываются Джеймс и Сириус, они тихо перешептываются, но даже из едва слышного из-за полога разговора Ремус понимает, что они навеселе. «Вряд ли Лили это понравится», — думает он, стараясь подавить этой мыслью свою собственную досаду. — Ты куда, с дуба рухнул?! — хихикает Джеймс, когда Сириус приоткрывает полог кровати Ремуса. Сам он лежит с закрытыми глазами, притворяясь крепко спящим. А эти двое шуршат — похоже, завалились на пол — и едва слышно хохочут. Щеки Ремуса пылают: неужели рассказал? С Блэка станется, может еще ввернуть пару таких словечек, что уши завянут. — Ложись уже, Казанова... — Ремусу кажется, что голос Джеймса ласков. И эта ласка, как удар хлыста, и все внутри замирает от страшного понимания: «Он знает!». Сириус, Сириус, дурак ты! Да разве тебе было плохо? Да разве бы я позволил себе навредить тебе? Зачем же ты?.. Ремус представляет себе, как Джеймс будет делать вид, что ничего не знает о них, но отношения уже никогда не будут прежними, за каждым жестом, словом и взглядом Ремус станет видеть брезгливое пренебрежение, такое, с которым обычно секретарь Департамента по контролю протягивает ему раз в год для подписи ведомость учета. Это тебе не лихая идея принять в компанию оборотня, это будет куда похлеще! Тем более сейчас, когда у Джеймса с Лили завязался настоящий роман, и судя по всему, между ними все серьезно. Зубы скрипят в тишине. А Питер? С такого, как он, станется всем растрепать. Ремус покрывается мелкими каплями отвратительного липкого пота. Вся надежда на то, что эти двое оставят такой козырь при себе. Станут отпускать двусмысленные шуточки: «Рем, смотри, какой симпатичный парень!», «Там были такие классные девчонки, хотя, тебе, Лунатик, это, наверное, не интересно, извини!». Ремус натягивает подушку на лицо: «Великий Мерлин! Это же конец!». До выпускного еще полгода. Бросить все сейчас? Соврать Дамблдору, что со здоровьем полный бардак и заниматься дома, а потом вернуться в Хогвартс только, чтобы сдать ЖАБА? А что сказать родителям?! Что кто-то прознал про болезнь и грозится выдать тайну, если я не уйду сам? Мама будет плакать. Отец расстроится. И снова будут эти взгляды полные сочувствия, вины и скорби? И так до конца дней? В голове снова всплывает хорошенькое личико Бэтти Осмент. Ремус искренне желает поменяться с ней местами. Возможно, если бы она пришла в себя и вернулась бы на факультет, они бы с Сириусом поговорили, может нашли бы что-то общее, стали бы чаще встречаться, все-таки теперь у Джеймса есть Лили, они бы могли подружиться... А Ремус пребывал бы в Мунго, не живой и не мертвый, просто нечто. Что же еще жизни нужно сделать с ним? В чем же таком он провинился? Ремус чувствует, как отчаяние разбудило зверя, как отвращение начинает подступать к горлу, как душит ярость: «Убить. Убить обоих в ближайшее полнолуние и скрыться». Ремус вскакивает с постели. Он в панике. Какая страшная мысль! Забыть, забыть, убежать, отпустить, пропасть, исчезнуть. Он судорожно натягивает одежду, в темноте спальни мерещатся жуткие образы. Куда сейчас? В гостиную? Или в Большой зал, поближе к выходу? Филч увидит. Который час? Начало пятого. Подождать здесь? А ведь утром надо собрать первокурсников перед отправкой домой! Ремус тихонько скулит. Привычный мир рухнул, внутренний хаос вырвался наружу. И это все результат его несдержанности, распутства, похоти и болезненной тяги к исключительности! «Идиот, какой же я идиот!», — шепчет Ремус. Подхватив чемодан, он бесшумно крадется к выходу. Тварь внутри ликует, настал ее час проявить свои способности. Спустившись в гостиную, Ремус садится на диван у камина. Он дождется утра, вызовет Салли и попросит ее взять первый курс на себя, сославшись на то, что... Словом, что-нибудь он точно придумает в свое оправдание. Эта идея немного успокаивает. Минуты тянутся целую вечность. Дрова в камине потрескивают, а за окном валит снег. Тварь еще скребет когтем по сердцу, но в целом Ремусу удалось унять первый приступ отчаяния. Теперь он думает над тем, как объяснить Дамблдору и родителям свое решение остаться дома. В половине седьмого утра Ремус достает из чемодана значок старосты и легонько ударяет по нему волшебной палочкой. «Салли Соломон! Срочно спустись в гостиную Гриффиндора!» Через несколько минут в гостиную входит Салли. Она недоуменно оглядывается по сторонам, ожидая увидеть что-то из ряда вон, и наконец замечает Ремуса. — Что случилось? — Извини, пожалуйста, что поднял в такую рань, но мне нужно срочно уехать, отец приехал за мной, он в Хогсмиде, поэтому я хотел бы попросить тебя, — Ремус с надеждой смотрит на Салли, — не согласишься ли ты одна собрать первокурсников? — Мерлин! Я уж думала, что-то случилось. Соберу, раз такое дело, — Салли не выглядит довольной. — А вчера не мог предупредить? Ремус прячет глаза. — Вчера я еще и сам не знал. — Ладно. Веселых каникул и с наступающим Рождеством. Салли идет обратно в спальню. — Большое спасибо, — вслед ей говорит Ремус, но она, не оборачиваясь, машет рукой. Портрет Полной Леди выпускает его из гостиной. Перехватив чемодан поудобнее, Ремус делает шаг, теряет равновесие и летит куда-то вниз, будто с горки. Так и есть! Лестницы скользкие, словно лед, на поворотах его заносит и, будь это обычный день, он, пожалуй, принялся бы от восторга хохотать во все горло. Но сейчас ему не до смеха. «Все-таки отмочили напоследок», — думает Ремус, когда приземляется на мягкое место в коридоре четвертого этажа. Воображая, что тут будет твориться часа через полтора, когда первые студенты станут спускаться к завтраку, осматривает чемодан — вроде бы все в порядке — и спешит вниз. Дорожки сплошь завалены снегом, ноги вязнут в сугробах, но Ремус полон решимости. Вспоминая полет с заледенелых лестниц он думает, что это вполне символично. «Будто — скатертью дорога! Катись, извращенец!». Стискивая зубы, он подгоняет чемодан волшебной палочкой и тот подлетает вверх на несколько футов. Надо успокоиться, не хватало еще родителей напугать. Они и без того станут волноваться такому неожиданному визиту. Выйдя на дорогу, Ремус взмахивает палочкой, и через несколько секунд с треском и грохотом из воздуха материализуется сияющий «Ночной рыцарь». Ремус спешит войти в салон, чтобы избежать соблазна обернуться и бросить на Хогвартс прощальный взгляд.