Дитя тьмы

Утро. На кровати лежали двое. Вместе с тихими качаниями маятника слышалось размеренное сопение мэра. Как обычно, мальчик проснулся первым и тихо выполз из бархатных покрывал. Куроко сильно изменился за то время мучений: тело стало еще худощавей, волосы отросли до плеч и будто выцвели, вечно не успевающие пропасть синяки и засосы, осунувшееся лицо и ничего не выражавшие глаза. Они напоминали грязное стеклышко витража на рамах этого старинного поместья. Тецуя аккуратно встал и медленно побрел в ванну, чтобы привести себя в порядок. Хотя прийти в себя было очень тяжело, после той самой первой ночи Куроко просто смирился со своей судьбой. Он перестал чувствовать боль и потерял интерес к окружающему миру — только инстинкт выжить остался в этой теле - пустышке. День ото дня его насиловали с еще большим пристрастием, чем прежде. И от этих самых пристрастий на теле Тецу появлялось множество шрамов от плетки или лезвия, синяков от побоев и слишком упорных сжиманий, и засосов, как признак ночного голода хозяина… Но претерпел изменения не только Куроко. Господин Бредбэри поменялся в лице настолько, что иногда кажется будто до этого времени и вовсе иной человек сидел в его кресле. Его действия стали более расчетливыми, а поступки хитрее и коварнее. Он начал грозно говорить и чаще выказывать ярость и недовольство к другим. Теперь он напоминал тирана, завоевавшего ни одну стану. Возможно, это из-за того графа, с которым Тецуя познакомился на балу. Господин Хьюга приходил на званый ужин чуть ли не каждый вторник. Иногда они играли в шахматы, уезжали куда-то вместе, или сидели в гостиной и вели очень деловые беседы. Но если на таких важных беседах присутствовал Куроко, его тут же выгоняли, так что об истинной причине визитов господина Хьюги, можно только догадываться. Проведя достаточно времени в уборной, мальчик вышел из ванной и, натягивая на худощавое тельце льняную рубашку, попутно открывая дверь в коридор, пошел к себе в комнату. Благодаря холодным умываниям последствия бессонной ночи уменьшались и были почти не видны, что хоть как-то улучшало печальную картину. Проходя по пустым коридорам Тецу все думал как до этого дошло. «Побыстрей бы это все закончилось.»  — Доброе утро. «Обычно, в такую рань здесь никто не ходит, поэтому я могу подумать в одиночестве, но видимо не всегда.» Куроко поднял голову и увидел перед собой Мари — горничную, заботившуюся о нем с их самого первого знакомства. За все то короткое время, что он прожил здесь, они часто общались и Тецу мог с уверенностью назвать эту девушку своим другом. Мари не была молчаливой особой, но и чрезмерную эмоциональность себе не позволяла, однако в обществе мальчика она не сдерживалась. Мари, такая добрая и заботливая, не могла возразить хозяину в его богохульных деяниях, но каждый раз, после очередной ночи, разделенной с графом, она приходила к Куроко и помогала чем могла.  — Доброе утро, Мари. — его тихий голос был слегка хриплым и разобрать, что сказал этот птенец было почти нереально. Как ей только это удавалось?  — Идешь к себе в комнату? — получив лишь слабый кивок, она продолжила — Хорошо, я с тобой. Помогу привести твои волосы в порядок.  Уголки его губ слегка приподнялись, безмолвно благодаря собеседницу за ее понимание. Такой легкий намек на улыбку выглядел на этом детском личике, рано узнавшем о жестокой реальности, еще печальней благодаря синим отпечаткам ладоней на его бледной шее. На лице Мари не было ни единой эмоции, будто не замечала всех этих побоев, но если присмотреться, то можно было заметить прикушенную губу и стоящие слезы в глазах. Больше они не сказали ни слова, продолжая двигаться по длинному коридору вглубь дома... Мари аккуратно расчесывала голубые волосы, что выросли уже до пояса, боясь хоть как-то задеть кожу ребенка, думая что тот рассыпется как цветочный гербарий в ее руках. Каждый раз ухаживая за чужими волосами, она рассказывала интересные истории, что произошли за время их разлуки, или просто какие-то обыденные вещи, на что кто-другой не обратит внимания. Так и сейчас: она говорила о скором завтраке, упоминая любимые круассаны, о том, что в саду зацвели гортензии, говорила о неопытном садовнике, перепутавшим рэнклод с яблоками, и много еще чего. Тецу почти не слушал ее, но вот такие простые разговоры, будто он не раб у богатого господина, удовлетворяющий его каждый день, дарили успокоение и помогали пережить все ужасные события. Так и жили, день ото дня, утро за утром. Всегда...

***

День уже клонился к вечеру. Солнце медленно падало в зеленые леса, простирающиеся до самого горизонта. Куроко сидел на стуле посередине комнаты и едва повернув голову в бок, наблюдал за угасающим светилом. В этот раз Бредбэри уехал по делам, потому после завтрака мальчик отправился в сад, чтобы посмотреть на те цветы, о которых говорила Мари. Просидев с ними почти весь день, Тецу думал о чем-то, рассматривая своей синевой глаз лазурь цветов гортензии. Наверное, он и дальше бы так провел день, если бы, опять же, не Мари: она принесла ему небольшой перекус и книжку по садоводству. Куроко настолько увлекся этими яркими картинками в переплете, что пропустил ужин, чего никогда не следует допускать. Один раз мальчик не появлялся перед хозяином до самого вечера, на что Бредбэри запер его в подвале на 3 суток — освободил только из-за сильного жара. Повторения этой истории не хотелось, потому он каждый раз покорно ждал хозяина в своей комнате, уже не проявляя никакой воли. В такие моменты он снова становился тем мальчишкой не имеющим, ни права собственности, ни права на свою жизнь, и уж тем более права на отказ хозяину. Он всецело принадлежит тому, кто его купил — осознание этой истины полностью ломало его. Все что остается этой утерянной душе, так это откинуть все чувства и отдаться потоку жестокой реальности без остатка. Дверь не спеша открылась и с тяжелым скрипом старых петель, в комнаты ворвался сильный запах алкоголя. Куроко даже глазом не повел, когда с его угловатых плеч стянули кимоно. Руки спускались все ниже, задевая не до конца зажившие раны. «Остается только смириться и терпеть.» Тецу закрыл глаза, погружая свое сознание в пучины душевной тьмы, заставляя себя не думать о мире за ней, пока его освобождали от одежды и запрокидывали на пол. Старческий язык проходился от выпирающих скул до самых ключиц, размазывая по белесой коже остатки алкоголя вперемешку со слюнями. Он выцеловывал, прикусывал и царапал все открытые и неоткрытые глазу места. Наконец оставив, так сказать, ласки, Бредбэри резко подтянул к себе и вошел, как он любил, на всю длину в юное податливое тело. Его не волновало мнение ребенка, его самочувствие, или его боль - он действовал лишь для своих нужд, удовлетворяя себя, не считаясь ни с кем. А ребенок лишь тихо всхлипывал, оттягивая мягкую кожу собственной ладони, давясь чувством безысходности и страха. «Смирись…прошу…»