Мертвые сказки

      Я не мог пошевелиться, руки не слушались, и все ближе подступала к горлу паника. Я не мог даже обернуться, чтобы помочь ребятам, и это скотское состояние длилось минут пять, к концу которых я уже практически выл, всхлипывая от безнадеги в полной темноте и трясясь вряд ли только от холода. Через секунду все прошло. Я упал на колени, взвизгнув от боли, и сразу потянулся к Коту. Он лежал на животе, едва дышал и все не приходил в себя. Сев рядом, осторожно подсунул под него руки, переворачивая на спину и затаскивая к себе на колени. Правая бровь была рассечена, и из нее без конца сочилась кровь, заливая его правый глаз и половину лица.       Выматерившись и осмотревшись, едва не заорал от радости, когда понял, что мы на этаже прямо перед нашей дверью. Втащив туда Кота, следом заволок и Кроля, с силой захлопнул дверь, сползая к ним на пол и переводя дыхание.       — Хорошо погуляли, — озвучиваю свои мысли, рядом сразу же слышится смешок и вялое копошение. — Живы, братцы? — Глаза постепенно привыкают к темноте, и я уже могу различить сгорбившийся силуэт прямо напротив меня. По блеску ярко-алых огоньков узнаю Кроля.       — Видал бы я таких родственников, — шипит Кроль и совершенно по-звериному зализывает смачным росчерком языка глубокие царапины на ладони. Даже на вид это выглядит мерзко, а в скопе с плотоядным блеском глаз — совсем уж безумно. Страхом парализует.       Кот ненадолго исчезает, этот момент я, как всегда, пропускаю, и возвращается со вспышкой света в яркой лампе прям напротив меня, закрывая обзор. Ступор снимает моментом.       Присмотревшись к его руке, протянутой мне, нервно сглатываю. Правое запястье наглухо перетянуто тугой нитью толщиной с леску. Кожа вокруг жесткой ткани бугрится, а кисть прямо на глазах начинает синеть.       — Кроль, ты идешь или как? — спрашивает как бы у меня, продолжая смотреть мне в глаза, пока я мечусь взглядом с его руки на улыбку, сейчас совершенно ненормальную и даже пугающую.       Белый, будто того и ждал, подрывается с пола, но тут же, покачнувшись, виснет на плече Кота, вцепляясь в его руку до крови, разрезая когтями одежду. Тот совершенно спокойно наблюдает, как мелкий психопат яростно разрывает руками леску и кожу под ней, вяжет себе на руку, как дышит, почти остановив дыхание, и, блеснув пьяным от возбуждения взглядом, скрывается за дверью, хорошенько хлопнув ею напоследок.       Лампочка под потолком с хлопком разлетается на осколки, блеснув последней вспышкой, и коридор снова погружается во мрак, а я, как и при свете, как минуту назад, даже зажмурившись, вижу, как на бледном и окровавленном лице расплывается кошачья улыбка, как рука, что только была перетянута, сочится кровью, от сгиба запястья прямо по пальцам кровавыми дорожками стекают капли жизни, в мертвой тишине хлопая об истоптанный нами пол, и эта рука тянется ко мне, приглашая…       — Ты всегда воспринимаешь все слишком близко к сердцу, — шепчет через улыбку Кот, присев передо мной на корты, и как ни в чем не бывало треплет мне волосы на макушке. — Учись абстрагироваться от чужой боли, от переживаний. Учись слушать себя, а не болеть за тех, кому на тебя, по сути, наплевать.       — Ты о себе? — Увернувшись от его пальцев, распластываюсь по стене, что позади, и через силу открываю глаза. Свет ударяет по зрению почти сразу, на мгновение слепну, в глаза будто песка хуйнули от всех щедрот, и прежде чем снова могу видеть, проходит секунд пять.       — Я в общем. Наивный ты, — ухмыляется по-доброму, его голос почти звенит, как музыка, и одновременно кажется нереальным. — Тебя это погубит, Сеня. Не физически, так морально. Ты уже чуть живой. Говоришь, ходишь, шутить пытаешься, а в душе черная, мать ее, дыра. Ты вообще хоть что-нибудь чувствуешь?       Его голос успокаивает, а вот смеющийся не в тему взгляд трезвит. Потянувшись рукой вперед, цепляю его за жилетку и тяну к себе. Просто потому что хочу. Просто потому что он позволяет.       Упав передо мной на колени, опирается о мои разведенные бедра, и снова эта улыбка — глубокая, нечитаемая, как насилие, только моральное, — ее нестерпимо хочется стереть кулаком, а лучше ногой, но вместо этого я целую.       Целую слишком нагло, слишком уверенно, слишком глубоко, будто знаю его сто лет, будто всегда это делал, и даже сейчас, прижав его к себе за шею и нахально ласкаясь языком о его язык, продолжаю быть уверенным, что это не конец.       Он отстраняется первый, просто растворяется в воздухе, и стоит только моим рукам упасть на пол, появляется снова в той же позе, всем своим видом демонстрируя, что ответ на вопрос он так и не получил.       — Дай подумать… — Пошарив в кармане ватными пальцами, которые просто-таки по-сволочному отказываются слушаться, прикуриваю с третьего раза, но сил нет даже чтобы затянуться, сигарета так и тлеет в руке, сыпля пепел на пол. — Чувствую, да, — киваю утвердительно и с неким любопытством разглядываю его руки на своих ногах. — Чувство голода, например. Усталость…       — Я не о том. — Пройдясь ладонями от ширинки до колен, убирает руки и, крутанувшись и сев ко мне спиной, прижимается к груди. Машинально обхватываю его за торс, задирая футболку и прижимая руку к голому животу. — Кроме усталости и пустоты? Радость, счастье, удовольствие?       — С последним можем провести научный эксперимент, — теперь улыбаюсь я, Кот паршиво пытается побороть смешок.       — И все же?       — Сложно сказать. — Опустив подбородок ему на голову, зарываюсь носом в мягкие прядки, щекотно. — Все как-то однообразно, привычно.       — Не ты ли сам создал вокруг себя этот кокон? — Пошевелив полосатыми ушами, отталкивает мою голову и, сползая ниже, укладывается мне на плечо. — Дом, работа, обязанности, забитые стереотипы как должно быть. Ты когда последний раз говорил что думаешь?       — Только что.       — Не со мной. С теми, кто постоянно находится вокруг тебя. Ты же закрылся. Замуровался наглухо: что не улыбка — то фальшь, что ни день — то бесцельно просранное время. Прожил и ладно. И нет даже мысли, что завтра можно что-то изменить. Ты же живешь только во снах.       — Я больше не вижу снов. А если и вижу, то такие, после которых хочется удавиться собственным ремнем.       — Твоя проекция — о чем думаешь, то и видишь. Не надоело?       — Привык. Так легче. Нет возможности получить нож в спину.       — Куда там бить? — Кот нервно заржал, задирая голову и ловя мой холодный взгляд. — Там же живого места нет, шрам на шраме. Не хочешь начать новую жизнь?       — Я еще старую не сносил.       — Дурак ты, Сеня, как есть дурак.       — Кто бы спорил.       У него мистический, светящийся в темноте зеленым взгляд, он буквально заволакивает все твое сознание, мысли становятся вязкими, тягучими, а в голове полнейшая пустота, только инстинкты.       Сигарета обжигает пальцы в тот момент, когда, поборов слабость, почти касаюсь его губ. Тошнотворно-липкое ощущение, что меня от него оттаскивает будто локомотивом, душит, без конца сушит горло и слепит глаза, усталость наваливается вся скопом, и почти готов взвыть от боли в пояснице, и в то же время меня тянет к нему. Тянет так, что не устоять, с такой нечеловеческой силой, будоража самые страшные грани сознания, и даже мысль, что я готов пойти на насилие, не пугает, она просто есть, такая же живая, как и мое влечение.       — Сень, не надо, — просит полузадушено, трезвея моментально, только прочитав что-то на моем лице и теряя улыбку на полувздохе.       Еще успевает выбить у меня из рук окурок и дернуться вперед, мерцнув, как перед исчезновением. Это все. А дальше я наблюдаю все как со стороны.       Моя рука сжимает его горло, задушенный хрип не отрезвляет, только злит. Лопатками в пол, наваливаюсь сверху, хватая за запястья, по которым от все еще невысохшей крови скользят пальцы. Рука на бедре, его резкий выдох и тут же протяжный стон возмущения мне в поцелуй. Не может вырваться. Я сильней.       Водолазка задрана по самое горло, зубами по коже, прихватывая до красноты и разукрашивая и так прекрасное, без единого волоска тело.       Стон. Теперь уже мой. От злости, что так долго приходится возиться с ремнем. На то, чтобы стащить с него брюки, уходит и того больше. Он уже не вырывается, только поднимает бедра, провокационно выгибаясь, и, вцепившись когтями в косяк над головой, сам разводит ноги.       Все мысли о хвосте, что я, извращенец, успел обдумать раньше, пока представлял его в койке, теряют значение, становятся такими глупыми и неважными, что делается даже смешно.       На ласки отведено слишком мало нервов. Выдержка трещит по швам, хватка резкая, до синяков на бедрах, до вымученного «Блядь, осторожнее». Знаю, что слюны недостаточно, знаю, что без подготовки… Бля, я конченный эгоист, но штырит похуже, чем наркомана при ломке, от каждого прикосновения, от каждой возможности приласкать, не прекращая трахать его рот языком, даже когда он пытается отвернуться или выбрыкнуться, чтобы перевернуться на живот — я просто, блядь, схожу с ума!       Вжавшись рожей ему в плечо и прикусив губу, мычу сквозь слезы, ловя удары его сердца, совершенно безумные, слишком нечеловеческие, отдающиеся пульсом мне в виски, пока толкаюсь в него, намертво вцепившись в бедра. Я думал отпустит. Думал, легче станет. Да нихера! Хуже! Тем же топором по башке, только другим концом.       Втрахиваю его в пол методично и резко, толкаясь на всю глубину, скольжу коленями по полу, кожа на них уже огнем горит, руки трясутся так, что на локтях не устоять, но остановиться не могу, даже замедлиться никак. Кот тяжело дышит, почти беззвучно, запрокинув голову, хватает воздух ртом, и, сука, возбужден он похлеще, чем я! Трется об меня, провоцирует, почти не касаясь руками. Даже так я пьянею от его тела… от самого него! От происходящего! От того, как восхитительно узко и горячо у него внутри… от спазмов, что содрогают все его тело, а я, наоборот, деревенею в камень… от хриплого «не вздумай останавливаться», когда кончает фонтаном, почти выскальзывая из моих рук и встревая башкой в косяк. А я и не могу остановиться. Кончить не могу. Как яйца жгутом перетянуло. И это желание не стихает, оно нарастает только сильнее, оно распирает, жрет меня изнутри, буквально выжигая, и я уже вою со слезами, с трудом различая реальность. Пот от толчков разбрызгивается с тела, Кот, обхватив меня бедрами за бока и вцепившись в плечи, требует «Быстрее!», и я делаю как он просит, хотя уже сам ни хрена не чувствую, только больное удовольствие, от которого хуже и хуже и в то же время невыносимо сладко.       Я орал, когда кончал. До этого Кот кончил уже дважды, и мне было, по сути, параллельно, собирается он делать это еще раз или нет. Я буквально отключался на нем, дыша с болью, как после маршброска; горели легкие, кожа на члене от долгого трения воспалилась, и даже легкое прикосновение вызывало адские муки. Вырубаюсь прямо так. На нем.       — Что это, мать твою, было? — сбиваюсь на окончании фразы, хриплю и кашляю, когда могу вырвать момент между непрекращающейся рвотой и секундным затишьем. Чувство, что меня наизнанку вывернули.       — Это было воздействие, друг мой, — ухмыляется Кот без грамма веселья, на кончиках пальцев прокручивая полотенце.       — И? — отползая к раковине и споласкивая рожу, оседаю на пол. Ноги не держат, от трясучки разъезжаются колени.       — И… подзадержался ты тут, Сеня.       — Мне бы немного конкретики.       — Изволь, — развернув полотенце перед моим лицом, закрывает обзор. Сорвав с психу тряпку, вздрагиваю — это нервное — Кошака нет, только пустое место, где недавно сидел он. — Что происходит с губкой, когда ее бросают в воду? — Задрав голову, пару раз смагриваю.       — Ебаная ты бабайка, — выдаю в сердцах, лицезрея, как это нечто сидит на потолке по-турецки и, свесив свой длинный хвост, щекочет мне им ухо. Отмахнувшись от отростка, отползаю чуть дальше, сидеть с задранной головой ужасно неудобно.       — И?       — Воду впитывает и тонет.       — Примерно то же с тобой. Ты оказался в чужеродной тебе среде, Сенька, наш мир тебя начал поглощать, ты опустошаешься… — Глянув в мои ни черта не понимающие глаза, недовольно скривился. — Ты вникай давай, и только представь, что губка, а не будь ею.       — Не могу. Мозг не работает, — признаю совершенно честно, с болью проглатывая вставший в горле ком.       — Короче, тебя начинают поглощать, а освободившееся в твоем теле место заполняют уже иным, и то, что селится в тебе — тебе не понравится.       — То есть?       — Ты тонешь, Сеня. И чем глубже, тем сложнее будет выбраться. Представь, что идешь на дно, и чем ниже, тем дольше всплывать. Сил может и не хватить.       — И что потом?       — Потом… — Кот плавно спланировал на пол, опускаясь ко мне плечом к плечу. — Потом не будет, малыш. И тебя не будет. Оболочка, может, и останется, а сам ты, душа, твои мысли, твои желания — это будешь уже не ты. И поверь, овощем ты не станешь, просто кто-то, кто посильнее, наденет твое тело как костюм и будет в нем ходить. И молись, парень, чтобы этот кто-то не смог выбраться наружу.       Минут десять у меня уходит на то, чтобы переварить услышанное. Вопреки моим надеждам, я так и не вырубаюсь, и до кровати Коту приходится меня тащить на себе. Как ему это удается — вопрос спорный, в принципе, он не намного ниже, но делает это с такой легкостью, что мне действительно становится страшно, сколько дури было тогда во мне, что я смог его удержать. Он же не человек — сейчас я это понимаю очень четко.       — Кот, — зову его осторожно, с опаской поглядывая, как он играется с кончиком своего хвоста, усевшись прямо в воздухе, как на стул. — Кыс-кыс. — Хоть какая-то реакция: меня хлестанули хвостом по лицу и вернулись обратно к своему занятию. Вообще, рожа у него подозрительно довольная, он то и дело блаженно щурится и светит улыбкой, которая порой раздражает.       — Алё! — шлепнув его по бедру, таки привлекаю внимание. — Я, вообще-то, извиниться хотел.       Не очень вышло, вроде как нахамил уже, но я все равно чувствую необходимость это сказать.       — Забей.       — Не могу.       — Ой, брось, подумаешь, полсортира заблевал…       — Я, вообще-то, за то, что в коридоре было…       Смотрим друг на друга минуты две, он думает о своем, я думаю, о чем он думает.       — Прости, — прерываю молчание первый. — Не буду оправдываться, что не хотел этого, но то, как оно было, — развернув его голову за подбородок, «любуюсь» алеющим засосом на шее, уже начавшим темнеть. — Извини, в общем. Не хотел, чтобы так.       — А по мне не видно было, что я не сильно расстроился? Сеня, — оттолкнув мою руку, блестит вспыхнувшей зеленью, просто-таки излучая импульсы зла. — Вот какого, прости, хуя ты опять думаешь обо мне, а не о себе, а? Окей, я тебя прощу, уже простил, да я и не злился, в принципе, мне в кайф было…       — Я заметил.       — Тогда какого, м? Что бы я сейчас ни сказал, ты все равно будешь себя накручивать, винить… Это же сумасшествие! На кой-оно тебе? Ты мазохист?       — Ты же сам хотел, чтобы я чувствовал.       — Ты перевираешь мои слова. Я хотел, чтобы ты жил этими чувствами, чтобы хотел жить, а не сдох, терзаемый чувством вины просто потому, что жесткий секс показался тебе веской причиной для этого.       — Предлагаешь забить и как ни в чем не бывало смотреть на синяки?       — Не смотри, — с хлопком он исчез прямо в воздухе, остались только огоньки глаз, сузившиеся от злости, и кусающие нижнюю губу зубы. Это пиздец страшно на самом деле! Я и так устал, а он еще и издевается!       — Кот? — Я спокоен. — Кот! — Я спокоен! — Прекращай, я и так паршиво себя чувствую, еще фокусы твои.       — Скажи, что не будешь об этом думать!       — Не буду.       — Ты врешь!       — Вру. Но ты сказал «сказать», а не «не врать». — Откинувшись головой на подушку, закрываю глаза. Как же я мертвецки устал.       — Ты неисправим, — хмыкает без доли смешка, и это звучит непривычно. — Отдыхай, Сеня, завтра решим, что нам делать.       Уже засыпая, на грани сознания, когда мозг почти отключился, в голову приходит мысль:       — А где Белый?..       — Спи, — тихий, как шуршание высохшей травы, голос, показавшийся мне виноватым, туманит разум, — он скоро вернется. Спи…