За левым плечом

– Ты не собираешься помогать снимать проклятье? – спрашивает Геральт. О’Дим задумчиво смотрит на него и улыбается. – Я помогу. Но, как мне кажется, Весемир предложил весьма интересный способ. Кто знает, может, его будет достаточно. Да и он никого не послушает. Да, Весемир? Весемир бросает на Господина Зеркало настороженный взгляд. – Если у тебя есть вариант безопаснее того, который предлагает Йеннифэр… – начинает старый ведьмак. О’Дим поднимает ладонь, останавливая его. – Я также собираюсь подвергнуть уродца начальным этапам Испытания Травами. Разнятся лишь действия после. Госпожа Йеннифэр предпочитает заклинания, я же… нечто более серьезное. Геральт, прищурившись, смотрит на о’Дима. «Ты как будто не хочешь действовать в полную силу», – думает ведьмак и ловит на себе пристальный взгляд Гюнтера. Кажется, еще немного, и Стеклянный человек приложит к губам палец: «Не раскрывай секрета, Геральт. Иначе неинтересно». Весемир уходит. – Что ж, вечер освободился. Что будем делать? – первым нарушает молчание Эскель. – Мы могли бы залатать крышу… – Или выпить, – предлагает Ламберт. Геральт, как и о’Дим, поддерживает второй вариант. Йеннифэр говорит, что лучше пойдет спать, потому что силы могут завтра пригодиться. Эскель, проводив ее взглядом, пожимает плечами. – Три на одного. Решено. Приносят выпивку. Конечно, раз Йеннифэр нет, сразу мешают особый ведьмачий коктейль. Не смущаются Гюнтера, тем более, что Геральт подозревает: ведьмачьи эликсиры для него не представляют никакой опасности. Правда, Ламберт все еще поглядывает на Господина Зеркало с неприязнью. – Ну, Геральт, может, расскажешь нам про то, как сошелся со своим дружком? – спрашивает он наконец. О’Дим цыкает. – Интересно послушать твою интерпретацию событий, – обращается он к Геральту насмешливо. – Он помог мне найти Йен. Затем – избежать казни. А я взамен тоже помог ему. Как-то так, – неохотно отвечает Геральт. Ламберт фыркает. – Сбросить напряжение? Что, перекинулся с чародеек на бродячих торговцев? Геральт испепеляет Ламберта взглядом. О’Дим посмеивается. – Все мы понимаем, Ламберт, что тебе в этой крепости Старого Моря тоже кой-чего не хватает. Но зачем перекладывать свою потребность на всех остальных? – Не тебя, вообще-то, спрашивали. – Хочешь повторить наш предыдущий опыт общения? – Ну-ну, – примирительно встревает Эскель. – Мы собрались выпить. Не ссориться. – Правильно, – соглашается Геральт. – Ламберт, не дразнись. Лучше расскажи что-нибудь. Льются истории о ведьмачьих заказах, как алкоголь – в кружки, а сами ведьмаки становятся все пьянее и пьянее. – А ты чего молчишь? Расскажи, что ли, чего-нибудь, а то сидишь, как шпиен какой-нибудь, – бурчит Ламберт, заметив, что о’Дим только слушает и лишь изредка вставляет какие-то комментарии. – А ты начинаешь мне нравиться все больше и больше, – отзывается о’Дим, и Геральт почему-то напрягается, сильнее сжимает пальцами кружку. – Хорошо. Меня часто зовут, когда возникает потребность, но КАК это делают – отдельный вопрос. Был один индивид… Зарезал петуха на перекрестке в полночь. А все ради чего? Пожелал умение превращаться в мышь. Так его в мышином облике и скопытили. Поймали и зажарили. Он даже пискнуть не успел. Ламберт хохочет. – Ладно, мужик, по крайней мере, ты не такой скучный, каким кажешься на первый взгляд. О’Дим улыбается. Геральт смотрит в столешницу. – Я, пожалуй, пойду уже спать. Йен права, завтра трудный день, – говорит Белый Волк наконец и поднимается. Эскель и Ламберт решают остаться и выпить еще. Геральт слышит, как поднимается и о’Дим. – Я тоже. Приятного вечера, ведьмаки. Геральту не нужно оглядываться, чтобы понять: Гюнтер идет за ним. Неспешно, не сокращая расстояния, но и не отдаляясь. Приближается, лишь когда они достигают комнаты. Перешагнув порог, Геральт оборачивается к нему. О’Дим закрывает за собой дверь. Глаза его поблескивают в полумраке, и Геральт опирается о косяк. Так близко, что собственное имя: – Геральт, – приятно щекочет кожу. Откуда-то в воздухе возникает цветочный аромат. Пахнет карпобротусом, клевером, но эти два агрессивно перебивает сладкий запах туберозы. Геральт пьян, а от этого запаха, кажется, пьянеет еще больше. – Что ты творишь, черт возьми? О’Дим не отвечает, смотрит на него своими поблескивающими жадными глазами, в которых тонет свет и тонет Геральт. Геральт чувствует его грубые пальцы на подбородке, на шее, царапает ногтями дверь. – Я… – начинает Геральт, а слова сбегают с языка, когда рука, очертив кадык, опускается к ключицам. – Аа… Значит, ты все-таки готов признать это. Я уже начинал терять надежду. Ладонь о’Дима надавливает, заставляя Геральта отступить. И Геральт отступает, пятится, пока не натыкается на кровать, пока не падает спиной на мягкий матрас. Рука о’Дима впивается в простынь рядом с его головой, сжимает разметавшиеся по ней белые пряди. Глаза о’Дима сверкают золотистыми искорками. – Ну же, Геральт, – шепчет он, упираясь коленом ведьмаку в пах. – Скажи это. Геральт тихо выдыхает, тянется, сжимает воротник о’Дима в пальцах. – Я ненавижу тебя, когда ты смотришь на других. Господин Зеркало сильнее сминает простынь. – Ненавижу, когда ты уходишь, – шипит Геральт сквозь стиснутые зубы. – Ненавижу, потому что меня дико влечет к тебе, как какого-то гребанного мотылька к огню. – Мне нравится это сравнение, – говорит Гюнтер, касаясь шеи Геральта сухими горячими губами. Горячими, как адское пламя. Геральт хрипло стонет. Вторая рука о’Дима крадется по груди, на горло, на секунду замирает на нем, слегка сжав, а затем выше – на щеку. – Потому что меня тоже влечет. Тянет, как языки пламени к хрупким крыльям. Не боишься сгореть? Геральт льнет к ладони. Пусть это будет его ответом. Надо было бояться раньше. Сейчас уже слишком поздно: он очарован отблесками огня, его теплом, светом, он не может заставить себя улететь прочь. Тогда, когда под дождем Гюнтер прижимал его к дереву, еще можно было что-то сделать. Надо было всего лишь сказать: «Уходи. Ты мне не нужен». Прохладные пальцы касаются виска, погружаются в него, и Геральт вздрагивает, чувствуя, как минуют они перегородку черепа. Пронзительная вспышка удовольствия не дает зародиться панике, а тело прошивает насквозь парализующая дрожь. Всего от одного прикосновения. Геральт делает жадный вдох. – Мм, значит, здесь? – насмешливо мурлычет о’Дим, а Геральт смотрит на него мутным, умоляющим взглядом. Опять движение пальцев, вырывающее из горла стон, который приглушает ложащаяся на губы ладонь. – Ну-ну, мы же не хотим, чтобы нас услышали. Кожа жесткая, соленая, но Геральт не сопротивляется. Собственные руки кажутся лишними. Собственное тело кажется лишним. И Геральт отпускает ладони к груди, в которой нет сердца. Прикосновения о’Дима выбивают симфонию сладкой истомы. Геральт мычит в прижимающуюся к его губам ладонь. Не нужно быть трезвым, чтобы понять: о’Дим играется. Золотистые глаза с черной склерой и вертикальным, как у кота, зрачком изучают реакцию, каждое чувство, проскальзывающее на лице, каждое движение мышц. Заинтересованно, пристально. Геральт шумно втягивает носом воздух, когда видит, как кончик языка проскальзывает по губам. Желание. Голод. Веки закрываются сами, закатываются глаза, потому что ощущения становятся невыносимыми. Геральт выгибается. Из удовольствия рождается приятная расслабленность, будто каждая мышца, каждая клеточка тела становится легкой, невесомой. Но сразу становится как-то пусто, когда о’Дим убирает пальцы. Язык Гюнтера проходится по щеке. Он будто бы пробует на вкус свою добычу, а Геральт, переводящий дыхание, не может – даже не хочет – пошевелиться. Ладонь исчезает со рта, и наконец появляется возможность вдохнуть побольше кислорода. – Геральт, Геральт… – шепчет о’Дим ему на ухо, ласково касается носом виска, в который какие-то мгновения назад проникали его пальцы. Имя – и больше ничего. Ведьмак опускает руки на кровать. Взгляд полуприкрытых глаз устремлен в потолок, до тех пор, пока его не ловят золотистые глаза Господина Зеркало. Некуда отступать. Гюнтер отстраняется, позволяя Геральту удобнее устроиться на кровати. Помогает ему раздеться, и в этом жесте нет ничего эротического, ничего двусмысленного. Ложится рядом, поглаживая, перебирая пряди белых волос, пока ведьмака не сковывает сон. Ночь – время откровений. Ночь – время, когда лжецы снимают свои маски.