Вечное лето

Бьякуя и сам не понимал, зачем он в тот день это сделал. Он никогда не унижал людей намеренно,- само его положение наследника одного из Великих кланов обязывало окружающих относиться к нему с уважением. Почему он вдруг захотел – отчаянно, до дрожи в руках – раздавить рейацу этого юнца с окраины, он не знал. Быть может, все дело было в его глазах и в той непринужденности, с какой говорил он с дедом Гинреем, к которому сам Бьякуя обращался, не смея поднять без разрешения голову? И то, как полыхнул парень в ответ – стихийно и страшно, и даже уже теряя сознание, не опустил этих упрямых глаз, то ли восхитило наследника, то ли разозлило… Вообще, однозначного отношения к Абараи Бьякуя так и не выработал даже теперь, после месяцев совместной учебы и жизни в одном доме. Тот определено был одарен недюжинной духовной силой, сообразителен и хватал все боевые премудрости на лету, иногда в буквальном смысле слова. Сложнее было с книжной наукой и кидо – на первой же магической тренировке Абараи в щепки разнес пустую хозяйственную пристройку, примыкавшую задней стеной к семейному учебному полигону. Бьякуя позволил себе снисходительно улыбнуться тогда, вставая в позу и создавая аккуратный огненный шар, секунду спустя поразивший мишень красиво и точно. Ренджи, всклокоченный и закопченный, лишь вскинул голову, проходя мимо. После этого на тренировках кидо Абараи не появлялся неделю – и сегодня наставник Укитаке ничего ему не сказал, лишь кивнул, позволяя пройти на территорию полигона. Наставник выглядит совсем хрупким и бледным по сравнению с Абараи, когда выставляет правильно позицию, поправляет положение рук. Укитаке сам из благородного семейства и капитан одного из отрядов Готей, тихий и терпеливый, болезненный – но наделенный огромной и грозной духовной мощью. У Укитаке-сама многолетние отношения с Кьораку Шунсуем, об этом все знают, но никто ни слова не смеет сказать против союза двоих сильнейших капитанов-шинигами. А Бьякую как молнией прошибает при мысли о смуглых больших руках Кьораку на фарфоровой коже наставника… Ренджи тем временем сосредоточенно смотрел на свои вытянутые вперед ладони, между которыми уже зацветал, накаляясь, огненный шар. – Давай,- негромко скомандовал учитель, и Абараи, раскрыв ладони, легко выдохнул, посылая шар в мишень. Та вспыхнула и рассыпалась тучей мельчайших красных искр. - Молодец!- улыбнулся сенсей, однако Ренджи смотрел не на него, а на Бьякую – торжествующе и как всегда дерзко. В ответ на этот взгляд его хотелось то ли ударить, то ли… - Отлично, Абараи,- уронил Бьякуя и, резко развернувшись, пошел прочь. …То ли целовать, до крови кусая губы. Как и многие знатные юноши, Бьякуя был негласно обручен с детства - с Хисаной, девушкой из древнего и благородного, но пришедшего в упадок рода. Невеста – сначала плаксивая маленькая девочка, а теперь – молодая девушка, изнеженная, как кошка и такая же капризная, была абсолютно безразлична Бьякуе. Девушки, откровенно говоря, не интересовали его вообще - бессловесные нарядные куклы, всегда послушные чужой воле. Никакой загадки они не таили, с каждой из них, не исключая невесты, все было ясно с самого начала – покорно выйдет замуж, так же покорно ляжет с мужем в постель, будет рожать детей – и тихо увянет, отдав все свои силы и краски. К женщинам он относился с какой-то странной смесью жалости и равнодушия – жалкие создания, существующие в каком-то параллельном мире, лишенном свободы и воли. Физическая сторона любви была ему прекрасно известна, - перед наследником клана Кучики радушно открывались двери лучших увеселительных заведений в округе, но близость с женщиной не зажигала телесного огня и не пробуждала чувств. На парней он тоже не заглядывался, хотя сам давно уже стал для некоторых объектом пристального внимания. Но все это были партнеры по спаррингам, товарищи игр, дети тех, кто стоял на общественной лестнице ниже любого члена семьи Кучики, а значит, в сущности, те же покорные куклы. Ренджи же был совсем иным. Родом издалека, из прежде враждебной семьи и, как говорили, сын обычной руконгайской женщины, присланный заложником – он, тем не менее, не раболепствовал и не угодничал, головы не склоняя ни перед кем, кроме учителя и старика Гинрея. И внешность его – диковатая, странная – была так чужеродна здесь, в утонченном рафинированном доме. Бронзовая от солнца кожа, татуировки буквально с головы до ног – четкие линии, тигриные полосы. Волосы, кажется, вот-вот пережгут стягивающий их кожаный шнур, выпуская на волю скрытое пламя. А что за глаза у этого парня – такого насмешливого, вызывающего взгляда еще поискать! Как же хотелось однажды увидеть в нем то, что составляло истинную суть человека по имени Абараи Ренджи, загадку и наваждение всех последних дней… - Бьякуя, не стой - проиграешь! - вот и опять по имени, никакого почтения. Наскакивает с тренировочными мечами, движения порывистые, приемы грубые, силы не меряно… Кучики играючи блокирует удар, задуманный, очевидно, как сокрушительная точка, кланяется, знаменуя окончание поединка – и про себя тихо радуется промелькнувшей в темных глазах детской обиде. Через несколько дней Ренджи возьмет реванш – упертый мальчишка, деревенщина. А пока… - В купальню? -Пошли, - соглашается Абараи и прямо на ходу спускает с плеч пропотевшее косодэ, высоко подняв локти, скручивает на макушке волосы – чтоб не мешали. Бьякуя обгоняет, намеренно задевая плечом, трепещущими ноздрями втягивает его запах - солнца, свежего пота и почему-то сухих осенних листьев. - Кто последний, тот девчонка! - орет Ренджи и припускает вперед, как будто на самом деле боится, отстав, вдруг обнаружить на себе яркое кимоно и нефритовые шпильки. «Как глупо» - думает Кучики, но все же несется следом, тоже раздеваясь на ходу, подставляя белую кожу под жгучие солнечные поцелуи. А если его поцелует Ренджи – останется ожег? … - Я не хотел сюда приезжать,- говорит Абараи, тихонько проводя ладонью по поверхности воды. - Да только, наверное, судьбу не обманешь. Старший брат – наследник, средний – шинигами, а мое дело – служить чужой семье, чтобы моя собственная жила спокойно. Что же, пусть так. Тут, в конце концов, не так уж и плохо. - Неблагодарный,- поддевает Бьякуя. – Что за речи! Тебе ведь на самом деле хорошо тут, со... с нами? Ну, признай же это! - А то что? -А то утоплю,- улыбается Кучики. - Ну тогда наши семейства снова передерутся,- скучным голосом сообщает Ренджи и вытягивается на поверхности воды, заложив руки за голову. «Ками, да он везде рыжий! Жесткая поросль в паху, на животе и под мышками того же пламенного цвета осенних кленов… прикоснуться – обжечься. Октябрь ты, Абараи. Мой яростный, вечный октябрь». - Хорошо, Бьякуя. Мне на самом деле здесь хорошо. На губах у Ренджи улыбка, а в глазах впервые за все это время нет вызова – только мягкая насмешка и…понимание. Через клановые Врата Сенкаймон они пробрались тайно, в ночную пору. Бьякуя понимал, что это запрещено и что, будучи пойманными, оба они подвергнутся наказанию – однако не смог равнодушно отреагировать на абараевское «Трусишь – так и скажи!» - Не в трусости дело, а в законе. Великие Кланы создают и охраняют законы, и мой долг как наследника их соблюдать! И твой, как усыновленного Кланом, кстати, тоже. Ренджи на эту тираду лишь пожал плечами. - Да и ладно. Вот только смотаемся по-быстрому в Генсей – и дальше будем все соблюдать… Ты же как в тюрьме тут, Бьякуя. Вот и как объяснишь ему, выросшему на воле, что такое Правила и для чего они нужны? Особенно, если и сам порой не совсем это понимаешь… Мир Живых оглушил и ослепил. Все вокруг кипело и бурлило, как котел на огне, жило какой-то совершенно непонятной, но ужасно притягательной жизнью. Жизнь издавала тысячи неизвестных звуков, источала множество странных ароматов. Ренджи и Бьякуя, невидимые никому, лежали животами на разогретой за день крыше и глазели, точно мальчишки на ярмарочное представление, на широкую шумную улицу, залитую какой-то твердой серой массой, по которой с ревом проносились безлошадные повозки, а по краям, точно муравьиная процессия, двигались странно одетые люди. Темнело, и в городе зажигались огни. На стене высоченного здания напротив вдруг открылось огромное цветное окно – по желтому песку вдоль морского побережья шла почти раздетая девушка, в руке у нее был большой разноцветный мяч. При виде скудного наряда девушки Ренджи восхищенно присвистнул – и тут же осекся, глянув на Бьякую. Брови у того сошлись на переносице, а плотно сжатые губы побледнели. - Тебе не нравятся девушки? – спросил Абараи напрямую, глядя прямо в глаза. - Не нравятся,- коротко ответил Бьякуя, выдерживая взгляд. - Парни? - Снова – нет. И тут – неслыханная дерзость – Ренджи тихонько взял его за подбородок и притянул к себе, почти касаясь лица губами. -Тебе нравлюсь я? Пощечина обожгла то ли смуглую щеку, то ли изящную ладонь, - а запястье Бьякуи тотчас же перехватила сильная горячая рука. - Ты можешь ударить меня снова – я позволю. Только сначала ответь на вопрос, Кучики Бьякуя. Тебе нравлюсь я? Да или нет? Ренджи загонял его, как привык загонять добычу, охотясь в лесу. Ни жалости, ни снисхождения,- лишь настойчивое требование честности. - Да, меносы тебя задери. Да! - Хочешь ударить? Ренджи повернул лицо, подставляя другую щеку, улыбнулся,- Бьякуя смахнул улыбку кулаком, сморщился от боли в костяшках. Из рассеченной губы у Абараи брызнула кровь… и таким горячим и невыразимо нежным был его рот, когда он по очереди целовал каждый палец ударившей его руки. За выходку с Сенкаймон обоих посадили на хлеб и воду в каморку с зарешеченным окном и стражником у двери. Выгораживали друг друга до последнего, и когда один за другим выходили из княжеских покоев, старый Кучики Гинрей удовлетворенно прикрыл глаза. «Я не ошибся в тебе, Абараи Ренджи. Береги его. Кто-то же должен быть на его стороне – всегда».