пуленепробиваемые.

      День за днем Юнги понемногу привыкает. Привыкает к своей палате, к не особо удобной и противно скрипящей больничной койке, к очень молодой, безумно симпатичной, но кошмарно надоедливой медсестре, к едкому запаху медикаментов и огромной, болезненной пустоте внутри, которую уже ничто и никогда не заполнит.       Юнги заштопан, точно плюшевый мишка. Рассеченную бровь пришлось зашивать, перерезанное горло тоже, и кое-где раны на руках тоже не обошлись без швов. На левом запястье гипс, все-таки это была трещина в кости, а не просто вывих. И хотя, вспоминая о том, что с ним творили, Юнги думает, что ему чертовски повезло отделаться лишь множеством ушибов, трещиной в кости и несколькими швами, он не особо радуется. Внутри его потрепало значительно серьезнее и больнее, и эту боль не унять болеутоляющими.       Хотя Мин успел запомнить свою палату до мелочей, изучить ее вдоль и поперек, в ней он практически не находился. Сбегать от назойливой медсестры стало своего рода развлечением, и хотя медсестра точно знала, куда сбегает Юнги и где его искать, она почти никогда не препятствовала ему, а иногда и вовсе обеспокоенно ошивалась поблизости, как раз этим и раздражая Юнги так сильно.       Сбегал Юнги лишь в одно единственное место. Оно находилось слишком далеко от его палаты, на другом конце коридора этажом выше, рядом с операционной, и пробраться туда незамеченным было практически невозможно, но где-то к концу первой недели Юнги вдруг понял, что ему, откровенно говоря, похуй на то, кто и что будет ему запрещать, и перестал прятаться.       Палата интенсивной терапии. Наверное, Мина еще долго будет бросать в дрожь при упоминании этого места, так прочно засевшего в его ночных кошмарах. И хотя каждый раз при входе туда его окутывал самый что ни на есть настоящий ужас, Мин ходил туда, как к себе домой.       Юнги медленно выдыхает, входит в палату, тихонько закрывая за собой дверь, по уже выработавшейся привычке пододвигает стул к больничной койке, садится рядом и легонько сжимает холодную крохотную ладошку Чимина в знак приветствия.       Врачи говорят, что Чимину несказанно повезло, что он остался жив. Вот только Юнги даже это не радует. Чимин не приходит в себя уже вторую неделю.       Юнги не особо помнит, что происходило, потому что сразу после того, как Чимин упал, его мозг мгновенно отключился. И никто ему так и не рассказал, что произошло, потому что Юнги просто не хочет никого видеть.       Тяжело видеть Чимина таким. Юнги думает об этом каждый раз, глядя на его истыканные катетерами бледные руки, на кучу неизвестных аппаратов вокруг него, слушая медленный размеренный писк машины, измеряющей сердцебиение Чимина. Юнги сжимает его ладонь, не отпуская ее ни на секунду, и с ужасом отмечает, что руки у Чимина теперь холоднее, чем его собственные, вечно мерзнущие. Теперь он греет ладони младшего, хотя всегда было наоборот.       Кислородная маска, капельницы, различные аппараты, все это не должно относиться к Чимину никаким образом. Но Юнги продолжает видеть его именно таким каждый день на протяжении вот уже почти двух недель.       Чимину становится хуже с каждым днем. Уже, наверное, все врачи и медсестры запомнили дорогу в эту палату. Юнги не считал, сколько за все эти дни у Чимина останавливалось сердце. Юнги не знает, сколько его слез впитала постель Чимина. Юнги приходит в эту палату каждый день рано утром, и не уходит до позднего вечера, а иногда и вовсе остается на ночь, только чтобы видеть, что Чимин все еще с ним.       Мин сплетает пальцы с пальчиками Чимина, безвольно поддающимися любому действию, и укладывает голову ему на живот. Юнги проводит так почти каждый день и совсем ничего не ест, только если та самая медсестра, что вечно трется под боком, принесет ему что-нибудь поесть и заставит силой.       Юнги и не замечает, как на одеяле, которым укрыт Чимин, снова появляются влажные следы его слез. Мин сжимает маленькую ладонь сильнее и громко всхлипывает. — Солнышко мое, — шепчет он, глотая слезы, — почему же тебе не становится лучше?       В ответ — тишина и тихий размеренный писк прибора, измеряющего сердцебиение. Прибор пищит медленно-медленно, так, будто вот-вот замолчит совсем. Юнги осторожно приподнимает руку Чимина, притягивая ее ближе к себе и оставляет невесомые поцелуи на кончиках его пальцев, заливаясь слезами с новой силой. Это невыносимо.       Проходит где-то полчаса, и Юнги наконец удается совладать со слезами. Мин просто лежит рядом, сколько ему позволяет место, и мягко щекочет ладонь Чимина, надеясь на хотя бы малейшую реакцию, но ничего не происходит. Юнги лишь тяжело вздыхает, зарываясь носом в одеяло. Юнги думает о том, как было здорово просыпаться с Чимином под одним одеялом, чувствовать, как он прижимается ближе, максимально близко, так, будто от этого его жизнь зависит, чувствовать его маленькие пальчики, перебирающие футболку Мина у него на груди, чувствовать его горячее дыхание на своей шее, позволять ему засыпать и просыпаться на своем плече. Юнги думает о том, как здорово было чувствовать его неумелые теплые поцелуи на своих губах, ловить его смущенные взгляды, обнимать его и чувствовать его тепло. Юнги отдал бы все на свете, чтобы это вернуть.       Мин и не замечает, как засыпает вот так, сжав ладонь Чимина и утонув в воспоминаниях. Его будит негромкий хлопок двери, и, открыв глаза, он замечает ту самую назоедливую медсестричку с капельницей. — Опять ты, — ворчит Юнги в ее сторону. — Я должна сменить капельницу, — спокойно говорит девушка, подходя ближе. — Знаю, я порядком тебе надоела, но это нужно сделать.       Медсестра меняет капельницу, пока Юнги наблюдает за ней. Такая маленькая и красивая, точно цветок абрикоса. — Как тебя зовут? — спрашивает Мин. — Чон Сонми, — отвечает девушка и, разобравшись с капельницей, чуть задерживается. — А ты Мин Юнги, я знаю. — Ты напоминаешь мне одну мою подругу, — говорит вдруг Юнги. Да, эта девчонка — вылитая Солли, такая же миниатюрная и красивая, только голос совсем не похож. Юнги так любил Солли, любил так сильно, и она погибла из-за него. Юнги любит Чимина больше жизни, и Чимин умирает тоже из-за него. Мин будто проклят, честное слово.       Все эти мысли во мгновение ока заставляют Юнги снова заплакать. Он снова зарывается носом в одеяло, заходясь рыданиями, тем самым не на шутку пугая медсестру. — Юнги? — тихонько окликает она, но он тут же перебивает ее. — Уйди, умоляю, уйди, пожалуйста, — неразборчиво просит он, и Сонми, тихонько хлопнув дверью, тут же уходит.       Юнги сжимает ладонь Чимина сильнее. Он так сильно загоняется собственными мыслями, что даже не сразу замечает, как прибор, измеряющий сердцебиение, вместо размеренных негромких писков издает долгий беспрерывный гудок. Юнги охватывает паника. Он мгновенно выскакивает в коридор. — Сонми! Сонми! Кто-нибудь! — кричит он что есть силы. На этот крик слетаются, точно воробьи, и Сонми, и несколько других медсестер, и врачи, едва ли не с ноги вынося дверь в палату и настойчиво заставляя Юнги выйти.       Сонми не решилась входить, а только наблюдала за происходящим через окно палаты, ведущее в коридор. Заметив Юнги, девушка тут же оттягивает его за руку на сидения под противоположной стеной, чтобы ему ничего не было видно через это же окно. — Тише-тише, посиди со мной здесь, — говорит она, успокаивающе поглаживая Мина по дрожащей руке. Она изо всех сил пытается сдержать его истерику, и когда ей это немного удается, она спрашивает: — Что с ним вообще случилось? — Он спас мне жизнь, — отвечает Мин, замечая, что руки Сонми действительно действуют на него успокаивающе. — В меня стреляли. Он бросился под пулю вперед меня. Супергерой, блять. — Видимо, он очень сильно любит тебя, — говорит Сонми, чуть задумавшись. — Вы братья? — Нет, — кратко отвечает Мин, наконец обретая контроль над слезами. — Значит, лучшие друзья, — уверенно говорит Сонми. — Твой друг очень любит тебя, Юнги. Поверь мне, человек не пожертвует жизнью ради кого попало. Я бы, наверное, не смогла так, как он.       Эти слова заставляют Юнги снова залиться слезами, и Сонми позволяет ему уткнуться в свое плечо. — Послушай, Юнги, — говорит вдруг она, приглаживая растрепанные мятные волосы, — пожалуйста, не возвращайся сюда сегодня. У меня и так из-за тебя проблемы. Пожалуйста, пообещай, что вернешься в свою палату, хорошо? — Если у тебя проблемы из-за меня, почему же ты не прогнала меня, когда меняла капельницу? — Я была в похожей ситуации, — отвечает Сонми. — Я знаю, каково тебе сейчас. Совсем недавно моя сестренка тоже лежала в этой палате при смерти, и я точно так же, как и ты, бегала к ней даже тогда, когда запрещали. — Что с сестрой? — спрашивает Мин, вытирая рукавом глаза. — Сейчас все хорошо, — отвечает девушка. — Тогда она упала с большой высоты, врачи думали, что не оклемается, но сейчас все хорошо, она даже снова начала ходить, хотя врачи говорили, что она больше никогда на ноги не встанет. Главное — верить, что все будет хорошо. Юнги, ты слышишь меня? Все будет хорошо.       Сонми вдруг чуть привстает, заглядывая в окно. — Я пойду узнаю, что там и как, а ты сиди здесь, ладно? — говорит она, и, получая положительный ответ, скрывается за дверью. Юнги тут же, прильнув ухом к двери, задерживает дыхание в ожидании. — Доктор Юн! Ну, что там? — говорит Сонми одному из врачей. — Откачали, но… Сказать тебе честно, Сонми? — несмело спрашивает врач, подходя к ней ближе. — Все плохо. Очень плохо. Этот мальчик может просто не дожить до утра и, клянусь тебе, никто из нас даже не удивится.       Юнги отступает назад, к сидению, но ноги подкашиваются прежде, чем он успевает до него дойти. Мин падает на пол, больно ударяясь коленями об пол, но даже не ощущает этой боли. Вокруг него вдруг просто исчезает все вокруг. Совершенно все.       В себя его приводят лишь маленькие ручки Сонми, похлопывающие его по щекам. Девушка обеспокоенно заглядывает в его глаза, и Мин замечает, что в ее глазах тоже стоят слезы. — Ты все слышал, — заключает она. — Я хотела соврать тебе, чтобы успокоить, но… Юнги, послушай. Тебе нельзя сегодня возвращаться сюда. Я останусь с ним на ночь, не волнуйся, а ты пойдешь в свою палату. Тебе надо поспать, а лучше еще и поесть. Утром сможешь вернуться сюда, обещаю прикрыть тебя в случае чего. — Я не уйду, — упрямится Мин, но Сонми перебивает его. — Ему нужен отдых, Юнги. Как и тебе. Слышишь меня?       Она права. Юнги знает это, но ему так тяжело уйти и оставить Чимина одного. — Обещаю, что не отойду от него ни на секунду, — Сонми предлагает клятву на мизинчиках, и Юнги принимает это. — Зачем ты мне помогаешь? — спрашивает Мин в момент, когда их мизинцы соединяют руки воедино. — У тебя ведь будут проблемы из-за меня. — Не знаю, — вздыхает Сонми. — Просто тебе так больно, и я не знаю, чем еще могу тебе помочь. — Спасибо, Сонми, — тихо говорит Мин. — Пустяки, — отмахивается девушка. — Идем, я проведу тебя в палату. — Спасибо.

***

      Юнги не может уснуть, и это его почему-то совсем не удивляет. Он не доверяет Сонми. Хотя эта девчонка пытается быть доброй, она создает впечатление чрезвычайно легкомысленной особы, и доверить ей самое дорогое, что у него есть, Мину тяжело. Ночью Юнги слышит, как врачи снова толпой несутся в одну из палат, а позже слышит разговор двух медсестер о том, что в больнице кто-то умер, и этот «кто-то» был очень молод. А ведь Чимину нет и двадцати двух.       Юнги в ужасе, но из палаты не выходит. Эти стены действуют на него успокаивающе, и хотя успокоиться окончательно не получается, пребывание здесь, в неведении, меньше бьет по нервам, нежели пребывание там, у дверей палаты интенсивной терапии, где в любой момент может умереть единственный родной ему человек.       Юнги проводит ночь, глядя в потолок. Его заставляет встать с кровати только знакомый силуэт, видимый в окне, ведущем в коридор. Юнги открывает дверь.       В паре метров от входа, на одном из стульев сидит, склонившись, широкоплечий мужчина. Услышав звук открывающейся двери, он дергается от неожиданности и вскакивает на ноги. — Папа? — неуверенно спрашивает Юнги, и в ответ угождает в теплые объятья. — Ты в порядке, — облегченно выдыхая, утверждает майор Кан.       Юнги входит обратно в палату, зазывая Кана за собой. — Ты что здесь делаешь? — спрашивает он, усаживаясь на кровать. — Я приходил сюда каждое утро перед работой, но тебя никогда не было в палате, а туда, где ты все время торчишь, меня не пускала медсестра, которая приглядывает за тобой, — говорит Кан. — До чего же противная, кошмар.       Юнги едва заметно усмехается, думая о надоедливой Чон Сонми, и вдруг запинается. — Стой. Что значит «перед работой»? Тебя же… тебя же отстранили. — Восстановили на время, — улыбается Кан. — А как же Шин? Он же… — Шин не справлялся, так что все вернули, как было, и он даже не возражал, — поясняет Кан. — А что произошло? Почему тебя восстановили? Ты же… — А вот тут я уже должен сказать «спасибо» твоему другу, — говорит Кан, легко улыбаясь. — Чон… Чон Хосок, кажется.       Юнги точно что-то по голове ударяет. Чон Хосок. Он живой. — Хосок?! Где он? Что с ним? — тарахтит Юнги, хватая отца за плечи. — Все с ним нормально, — успокаивает Кан. — Он ведь лежал в соседней палате, ты что, не в курсе? — Нет, я… я не знал, — бормочет Юнги. — Конечно, разве ты посидишь в своей палате? — хмыкает Кан. — Он лежал в соседней палате, у него ведь рука была прострелена, да и потом ему еще досталось. — А что вообще было? — спрашивает Мин. — Ты не помнишь? — Я не видел, — печально признается Мин. — Ну… если честно, большую часть всего этого я знаю со слов Хосока, так что, возможно, тебе стоило бы поговорить с ним, но я расскажу, — говорит Кан, выдыхая. — В общем, Хосок смог сбежать, потом сам у него спросишь, каким образом. Смог вырубить несколько человек, стащить телефон, оружие, ключи. Он сказал, что подслушал разговор людей Нама, которые говорили о том, как именно Нам собрался разобраться с вами. Хосок позвонил мне, я позвонил Шину, Шин взял своих людей, и мы поехали сюда. — Как ты узнал, где мы находимся? — недоумевает Юнги. — Хосок скинул мне ваше местоположение, — поясняет Кан. — Мы приехали сюда, а когда встретили его здесь, услышали выстрел недалеко от нас. Побежали на звук и поняли, что опоздали. Одного из вас уже подстрелили. Шин отдал приказ стрелять на поражение, но мы не успели среагировать. Хосока подстрелили. Нихрена вы не пуленепробиваемые, я тебе так скажу. Тихо, не начинай паниковать, ему попали всего лишь в плечо. Еще пара секунд — и мы всех их перестреляли. Всех поголовно. И Нама, и его людей. — Значит, Нама больше нет? — Мин понял, просто уточняет. — Ага, — отвечает Кан. — Знаешь, это все так быстро и глупо получилось, что мы даже не сразу поняли, что произошло. Да это и неважно было. Мы потащили вас в машины, неслись в больницу так быстро, как только могли, но база Нама находилась слишком далеко от города, и вовремя мы не успели. С Хосоком все нормально, его быстро заштопали и даже вот буквально вчера-позавчера отпустили домой, но вот тот второй… Чимин, да? С ним все было значительно хуже, ему повезло выжить только потому, что стреляли с довольно большого расстояния. Если бы стреляли в упор, все могло бы кончиться хуже.       Кан вдруг дергается и бросает беглый взгляд на часы. — Опаздываю, — заключает он, похлопывая Юнги по плечу. — Держись, сын, все будет хорошо.       Кан выскакивает из палаты, чуть ли не бегом устремляясь к лестнице. Юнги тоже поднимается. Нужно вернуться к Чимину.

***

      Мин совершенно забыл, какие на вкус сигареты. И курить ему совсем не хочется. Ему ничего не хочется. Совершенно.       Юнги минует лестницу, проскакивая через одну ступеньку, мрачной тучей проносится по коридору и, замечая Сонми через окошко, чуточку светлеет. Все-таки не ушла. — Ты сегодня рано, — говорит она, потирая глаза, когда Мин входит в палату, тихо закрывая за собой дверь. — Как он? — сразу спрашивает Юнги. — Ночью ему снова стало хуже, но все обошлось, — вздыхает Сонми, легонько приглаживая чуть взъерошенные волосы Чимина. — Я никогда такого не видела. Он столько всего перенес, и он все еще здесь. Этот мальчик чертовски хочет жить.       Сонми вздыхает снова, на этот раз тяжелее, снова потирает кулачком глаза и встает, отряхиваясь. — Спасибо тебе, Сонми, — говорит Юнги, глядя ей прямо в глаза. — Не за что, — отмахивается она. — Обращайся.       Сонная Сонми, бросив напоследок неразборчивое прощание, выплыла из палаты, скрывшись где-то за углом. Наверняка пошла спать. Вот теперь у нее точно будут проблемы.       Мин привычно садится рядом с Чимином, сплетая их пальцы, и замечает, что его руки стали еще холоднее. Снова опускает голову ему на живот и старается не думать ни о чем плохом. — Все будет хорошо, Чиминни, — говорит Юнги, уверенно сжимая маленькую бледную ладонь. — Сонми так говорит, отец так говорит, и я тебе скажу то же самое.       Хотя сам Юнги очень слабо в это верит, но вслух, конечно же, этого не скажет.

***

      На следующий день Чимину снова становится хуже. Настолько, что даже Сонми, не имевшая абсолютно ничего против того, чтобы Юнги ходил к Чимину хоть каждый день, сегодня категорически запретила ему входить. В палате постоянно дежурят врачи. Какая-то медсестричка, вроде Сонми, постоянно носится туда-сюда, таская в палату то какие-то медикаменты, то капельницы, то кофе для врача. Сама же Сонми тоже пять минут назад ушла за кофе для себя и для Юнги. Сказала, силком запихнет этот кофе в него в любом случае, даже если Юнги откажется.       Сонми возвращается еще через минуту с двумя стаканчиками кофе, но по большей части Юнги только руки об него греет. Нет ни малейшего желания его пить. За время, проведенное в больнице, Юнги сильно похудел, но его это совсем не заботит. Он даже в зеркало не смотрит в последние дни, потому что уверен, что выглядит ужасно, и боится, что это зрелище заставит его начать заикаться. — Ну и чего ты сидишь? Пей давай, — говорит Сонми, допивая свой кофе. — Не хочу, — тихо отзывается Юнги, вертя в руках стаканчик. — Я не спрашиваю, чего ты хочешь, я говорю лишь о том, что нужно, — отрезает девушка, поправляя прическу Юнги. — Когда ты в последний раз причесывался вообще? — Не помню, — пожимает плечами Мин, все же делая глоток остывшего кофе. — Так вот, вспоминай о таком предмете, как расческа хотя бы раз в неделю, ладно?       Юнги кивает, чувстуя, как ее тонкие ручонки поправляют его волосы. В палате Чимина снова становится шумно, но Сонми по прежнему не пускает Мина внутрь. И Юнги, несмотря ни на что, покорно слушается. Если даже Сонми против, значит, все серьезно.       Медсестра, что таскала кофе врачу, снова пулей уносится куда-то. Пока дверь, до конца не закрытая ею, закрывается сама собой по инерции, Юнги снова слышит звук прибора, оповещающего об остановке сердца.       Сонми стащила для Юнги сильные успокоительные, и, наверное, если бы не их действие, он бы уже начал паниковать. Он и так паникует, но до истерики дело не доходит. Сонми так часто повторяла, что все будет хорошо, что, кажется, Юнги и сам начал в это верить.       Признаться честно, надоедливая Сонми уже совершенно перестала его раздражать. Кроме этой девчонки в больнице больше не к кому было обратиться, да и вообще, она заботилась о нем, как о родном, и пока она была рядом, Юнги не было так трудно. — Расскажи мне о своем детстве, — вдруг просит Сонми. — Нашла время, — фыркает Мин. — Я лишь хочу тебя отвлечь, — возражает она. — У тебя опять руки дрожат.       Юнги смотрит на свои длинные пальцы, окутанные нервной дрожью, и вздыхает. — Херовое у меня было детство, — говорит он. — Меняй тему. — Хорошо, — вздыхает Сонми. — Отвергаешь — предлагай.       Но предложить Юнги не успевает. В другом конце коридора снова появляется знакомый широкоплечий силуэт. Юнги видит отца еще издалека, и понять не может, что тот здесь забыл. — Юнги! — окликает он, подходя ближе. — А чего ты здесь? Почему не внутри? — Ему снова хуже, — отвечает Мин, приобнимая отца в знак приветствия.       Кан натягивает на лицо улыбку и здоровается с Сонми тоже. Он садится рядом и задает ей вопрос: — Неужели все так плохо? — Без понятия, — пожимает плечами Сонми, — но с утра туда никого не пускают. Когда все хорошо, такого не случается.       Кажется, даже успокоительные не справляются с тем кошмаром, что творится у Юнги внутри. — Зачем ты пришел, пап? Работа ведь. — У меня перерыв, — отвечает Кан. — Решил зайти и поддержать тебя.       Кан долго о чем-то рассказывает, и, кажется, легко вызывает своим рассказом интерес у Сонми, но Юнги совсем его не слушает. Он просто смотрит на дверь палаты интенсивной терапии и понимает, что сейчас его накроет, и тогда уже никто его не успокоит.       Проходит минут двадцать. Сонми, заметившая, что Юнги на пределе, последние минут пять держит его за руку. Девушка уже не так вовлечена в разговор, а потому вскакивает от испуга так же, как и Юнги, когда дверь палаты внезапно открывается, и на пороге возникает врач. Остальные несколько врачей тут же выходят из палаты, молчаливо разбредаясь по другим кабинетам. У Юнги внутри все взрывается тысячи раз. — Вы родственник? — говорит вдруг врач, обращаясь к Кану. Испуганная Сонми впивается в руку Юнги острыми ноготками. — Да, родственник, — неожиданно отвечает Кан. — Дядя. — У него есть родственники ближе? — спрашивает врач. — Никого, — говорит Кан. — Хорошо, тогда… Мне надо с вами поговорить. Присядьте.       Кан оседает на скамью, то же делают Юнги и Сонми. Чувствуя, насколько Мин напряжен, девушка не отпускает его руку ни на мгновение. Врач начинает. — Пак Чимин, он… фактически еще жив только благодаря приборам и аппаратам, поддерживающим жизнь в нем. Но даже эти приборы уже не справляются. Ему хуже с каждым днем, и я уже, честно скажу, не знаю, что делать, как и все врачи. Спросите любого — в ответ вам лишь плечами пожмут. Мы с врачами посовещались, и пришли к выводу, что это решение будет самым правильным на данный момент. — О чем вы, доктор? — недоумевает Кан. — Мы предлагаем отключить его от аппаратов, — вздыхая, говорит врач.       Снова будто удар по голове. У Юнги даже челюсть отвисает. Все вокруг разом рушится, взрывается. — Нет, — заплетающимся языком произносит Мин. — Нет, я не дам… — Поймите, дальше будет хуже, — заверяет врач. — Лучше сделать это сейчас. — Нет, — увереннее говорит Юнги, чувствуя, что Кан готов согласиться. — Пап, нет! — Юнги… — Нет, папа! Да я костями лягу, блять! Я не дам его убивать, ясно?! — Поймите, лучше сделать это сейчас, чем продолжить его страдания еще на пару недель и ждать, пока мы не успеем его вытащить с того света, — отсекает врач.  — Доктор Юн, — вступается вдруг Сонми, но он перебивает ее: — Мы знаем, что так будет лучше, Сонми, — говорит врач и обращается снова к Кану: — Я даю вам время подумать, но настоятельно рекомендую согласиться с нашим решением.       Врач молчаливо извиняется взглядом и уходит. Вскоре уходит и Кан, промолчав еще минут десять, и осознав, что перерыв заканчивается. А Сонми лишь молча сидит рядом, позволяя Юнги уткнуться носом в свое плечо и легонько приобнимая его. — Не зайдешь к нему? — спрашивает вдруг она, тихим шепотом приводя его в чувство. — А можно? — спрашивает Мин. — Можно, если осторожно, — говорит Сонми. — Я никому не скажу. Иди.       Сонми отпускает его ладонь, и Юнги поднимается на ноги, чуть пошатываясь. Он уже доходит до двери, как вдруг Сонми снова окликает его. — Юнги! — Что? — Я поговорю с доктором Юном. Я не дам ему сделать это, обещаю.       Она снова предлагает клятву на пальчиках, и Юнги снова принимает ее. Он тихо благодарит ее и открывает дверь, мягким, неслышным шагом входя внутрь и закрывая дверь за собой все так же беззвучно.       Если в любой другой день Юнги тут же подошел бы к Чимину, то сейчас он, напротив, стоит у двери, не решаясь подойти ближе. Слезы снова застилают глаза. Успокоительное совершенно не действует больше.       Мин стоит у двери еще минуты три, прежде чем все-таки несмело подходит ближе. Снова пододвигает стульчик, садится рядом и берет Чимина за руку. — Чиминни, — шепчет Юнги, сжимая его ладонь, — солнышко.       Но это солнышко только молчит и тухнет на глазах. — Чиминни, — говорит Юнги снова, на этот раз чуть громче, — Чиминни, я вытащу нас из этого дерьма. Клянусь тебе, вытащу. Больше никаких заданий, Намов и жизни бандитов. Обещаю, этого больше не будет. Будем жить, как нормальные люди, найдем работу, будем вместе, все всемером, ходить по магазинам, по барам, по игровым клубам, вместе, как настоящая семья. Найдем друзей, будем ходить в гости, как нормальные люди. Нам больше не придется прятаться, обещаю. Хочешь, заведем щенка? Я всегда мечтал о собаке. Если хочешь, заведем, и не одного. Мы будем жить, как нормальные люди, я обещаю. Чиминни, обещаю, я все исправлю. Я обещаю, все будет по-другому. Я сделаю все, что нужно, все, что угодно, только… — Юнги не выдерживает и заливается слезами, прижимаясь лбом к маленькой холодной руке Чимина, — только прошу, давай уйдем отсюда. Чиминни, я так хочу домой. Я так скучаю по тебе, солнышко. Я устал видеть тебя таким. Я так хочу вернуть тебя домой, туда, где никто и никогда не сможет причинить тебе боль, — слезы хлещут ручьем, и Юнги забывает дышать, захлебываясь собственной истерикой. — Чиминни, я обещаю, я сделаю все, что угодно, только… пожалуйста, открой глаза. Эти люди убьют тебя, если ты не очнешься. Прошу тебя, Чиминни, открой глаза. Покажи этим людям, что ты просто заснул. Они убьют тебя, если ты не очнешься, солнышко, а я так не хочу тебя терять, так не хочу… Чиминни, прошу, не бросай меня, я без тебя не смогу, я так люблю тебя…       Светлые тонкие стены едва слышным эхом отражают надрывные всхлипы Юнги и размеренный, периодичный писк прибора, измеряющего сердцебиение Чимина. За окном сгущаются тучи. Будет дождь.

***

— Я говорила с доктором Юном, — говорит Сонми, устанавливая очередную капельницу. — И? — спрашивает Юнги. Он не надеется услышать ничего хорошего. — Он сказал, что это якобы лучшее решение, — вздыхает девушка. — Плевать я хотела на его мнение, если честно. Юн такой урод. Конечно, проще ведь избавиться от проблемы, чем решить ее.       Юнги не очень понравилось это высказывание. Чимин не проблема, и никогда ею не был. — Из-за таких сволочей, как он, и гибнут люди, — фыркает Сонми, поправляя подушку Чимина. — Моей сестре тоже не давали шансов на жизнь. Тоже хотели отключить от аппаратов, чтобы она, как сказал Юн, палату почем зря не занимала. И где она сейчас? Жива, здорова, прекрасно себя чувствует. — Что случилось с твоей сестрой? — спрашивает Юнги, вспомнив о том, что Сонми ни разу об этом не говорила. — Она упала с крыши, — говорит Сонми. — Ну как с крыши… Она с друзьями по заброшкам бегала. Ну вот, нашли они заброшенную высотку, влезли на крышу, гуляли там, бесились, баловались. Я бывала на той крыше. Оттуда открывается потрясный вид на город, и по вечерам там так красиво, что хочется остаться там навсегда. Я покажу тебе когда-нибудь, — Сонми слабо улыбается. — Ну так вот, влезли они на крышу, и давай понтоваться зацепами. Мальчишки справлялись на ура, и моя сестренка, видимо, решила, что и она справится не хуже. В общем, она сделала зацеп на одной руке и… — Сорвалась? — Нет. Как бы тебе объяснить… Там такое здание своеобразное, его строили под общежитие, и там на каждом этаже, почти в каждой комнате был балкон. Конечно, сейчас тех балконов уже нет. Остались лишь бетонные плиты. Так вот, получается на последнем, четырнадцатом этаже тоже была такая бетонная плита под балкон, а над нею еще одна, что-то вроде козырька, такая же бетонная плита, но уходящая в стену, а не в здание. Вот моя сестра на эту плиту и сорвалась. С крыши прямо на нее. А там, с этой плиты до края крыши вроде бы расстояние и небольшое с виду, да только сестра моя не шибко выделяется ростом. В общем, даже если подпрыгнуть, даже если в полную силу, все равно обратно уже не выберешься. А внизу — четырнадцать этажей. Вот так она оказалась в ловушке. — И что было дальше? — Юнги не на шутку взбудоражен этой историей. — Ну, а что дальше? Дети пытались дотянуться до нее, помочь ей взобраться обратно, но не доставали. А мимо ходили люди, и сестра испугалась, что кто-то может вызвать полицию, и тогда у нее будут большие проблемы, потому что ей нельзя было гулять по заброшкам. Помимо втыка от ментов она бы еще и от мамы втык получила. И тут ей в голову пришла сумасшедшая идея. Конечно, другого выхода у нее попросту не было. В общем, она таким же зацепом повисла на этой бетонной плите и надеялась раскачаться и спрыгнуть на плиту ниже, на ту, что ведет на верхний этаж. Да, это была единственная хорошая и, наверное, единственная правильная идея. В общем, она повисла на той плите, раскачалась и спрыгнула таки на ту плиту, но, спрыгнула неудачно, на самый край, и после прыжка потеряла равновесие. Камнем полетела вниз, за секунду миновала все этажи… Она потом говорила, что это было похоже на… вот знаешь, ты уже внизу, а внутренности твои еще за тобой летят, не успевают. Ей было очень страшно, — Сонми вздыхает. — Врачи говорили, не оклемается. Неправда, сейчас она жива-здорова. Врачи говорили, не будет ходить. Неправда, ходит, недавно записалась на танцы в мою команду и спокойно занимается. Я хочу сказать, что… Юнги, нельзя верить всему, что твердят врачи вроде Юна. Ему плевать на всех и все, лишь бы только у него не было проблем. Главное — верить, что все будет хорошо. И все обязательно будет, — Сонми наклоняется к уху Чимина и негромко говорит: — Слышишь меня? Обязательно будет.       Юнги опускает взгляд в пол и думает о том, какая же Сонми хорошая. От этой мысли его губы трогает едва заметная улыбка, которую Сонми все-таки улавливает.       Она поднимается на ноги, одергивает халат и подходит к зеркалу, чтобы поправить прическу. — Сонми? — Что? — отзывается она, легко оборачиваясь. — Ты ведь моя медсестра? Тебя же приставили ко мне? — интересуется Юнги. — Ну да, а что? — Тогда что ты делаешь здесь? У Чимина же есть своя медсестра.       Сонми замирает и вздыхает, отворачиваясь обратно к зеркалу. — Я уговорила ее поменяться, — отвечает она. — Эта стерва ни за что не позволила бы тебе приходить сюда. — А у тебя не будет из-за этого проблем? — спрашивает Юнги. — Может, и будут, — хмыкает Сонми. — Мне-то какая разница? Одной проблемой больше, одной меньше. Мне и так влетит за все, что я натворила. — Зачем ты тогда рискуешь своей задницей ради меня?       Сонми замирает снова. Ее тонкие руки медленно укладывают непослушные пряди волос за уши. — Ты понравился мне, — говорит она. — Я хотела помочь, вот и все. — Прости, но у нас ничего не получится, — негромко отвечает Юнги, невольно сжимая ладонь Чимина чуть сильнее. — А я знаю, — улыбается Сонми, оборачиваясь снова и подходя ближе. — Я ведь тоже умею подслушивать, Юнги. Никакой он тебе не друг, верно? — спрашивает она, бросая взгляд на Чимина. — Да, — хмыкает Юнги. — Так значит, твой отец не его дядя, да? — Сонми, пожалуйста… — Да я не скажу никому, — отмахивается она. — Просто если… если он для тебя не просто друг, то это кардинально все меняет. Я и представить не могу, как тяжело тебе сейчас. Поэтому хочу помочь. Может, если я не могу быть твоей девушкой, то смогу стать твоим другом? — А разве мы еще не друзья? — говорит Юнги, заставляя ее смущенно улыбнуться. — Значит, друзья, — говорит она. — Кстати, Юнги… Так вы бандиты? У меня были всякие друзья, но вот бандитов еще не было. Это интересно. Ты мне потом расскажешь. — Честно говоря, я…       Юнги замирает мгновенно, вскакивая с места, но руки Чимина не отпускает. — Ты чего его так дергаешь-то? — возмущается Сонми. — Капельницу вон едва не выдернул. — Он шевельнулся, — голос Юнги звучит совершенно потрясенно. — Он только что шевельнул рукой, я тебе серьезно говорю, Сонми, совершенно серьезно! — Да тише ты, — говорит она. — Ты уверен, что тебе не показалось? — Нет, клянусь, я что, на придурка похож? — Юнги суетливо дергается, бросаясь к Чимину. — Чиминни! Ты меня слышишь? — Да что ж ты делаешь, бешеный, у него же грудь прострелена, отойди, — говорит Сонми, отталкивая Юнги. — Ты головой-то соображаешь, нет? Отойди, сказала.       Юнги послушно отскакивает назад, нервно впиваясь в руку зубами. Сонми легко хлопает ладошками Чимина по лицу, пытаясь привести его в чувство. — Эй! Ну я же вижу, что ты проснулся, — тихонько и ласково бормочет она. — Ну? Посмотри на меня. Открой глаза.       Юнги едва в обморок не падает, когда замечает, как веки Чимина слабо дергаются. — Слишком ярко? Подожди, я выключу, — говорит Сонми, мгновенно выключая лампу, что светила Чимину прямо в лицо. — Так лучше? Ну же, так же лучше.       Сонми хмурится, размышляя, что же делать дальше. — Он меня не слушает, — говорит она, оборачиваясь к Юнги. — Может, ты справишься?       Юнги несмело подходит ближе, и Сонми уступает ему место. Мин снова сплетает свои пальцы с пальцами Чимина, пытаясь скрыть дрожь в руках, чтобы он ее не почувствовал. — Чиминни? — тихо говорит он, и веки Чимина снова дергаются, но глаза он не открывает. — Эй, я знаю, что ты меня слышишь. Открой глаза, пожалуйста.       Чимин, точно расслышав знакомый голос, снова чуть взмахивает ресницами и медленно, слабо открывает глаза, то и дело жмурясь и щурясь от света, бьющего в глаза. Юнги с трудом сдерживает слезы, да и Сонми тоже уже на пределе. Чимин наконец открывает глаза, первые пару секунд недоуменно огляываясь по сторонам, точно пытаясь сообразить, где он находится и кто перед ним, но только он узнает сидящего перед собой Юнги, как вдруг пульс его на приборах вскакивает до бешеных цифр, а глаза слишком сильно влажнеют. Юнги чувствует, как его крохотная ладошка изо всех своих мизерных сил сжимает его ладонь. — Эй-эй-эй, тише ты, тише, угомонись, — лепечет Сонми, пытаясь успокоить и Чимина, и Юнги, который все-таки не смог сдержать слез. — Успокойтесь оба. Юнги, лучше пойди и позови врача.       Мин послушно поднимается на ноги, нехотя отпуская ладонь Чимина и скрываясь за дверью. А Чимин еще пару секунд тянется за ним ручкой, тяжело дыша в кислородную маску. — Кажется, это тебе больше не нужно, да? — говорит Сонми, снимая с него маску и поправляя взъерошенные только что блеклые розовые волосы. — Я же говорила тебе, что все обязательно будет хорошо. Ты молодец, цветочек.

***

      Возвращаться домой после столь долгого пребывания в больнице кажется Чимину чем-то даже странным. Он так давно не ездил в автобусах. Так давно не слышал рева машин.       Чимину постоянно хочется спать, и он умудряется задремать даже в шумном автобусе на плече у Юнги. Мин все время смотрит в телефон, одной рукой приобнимая Чимина, а другой листая тонны сообщений от Сонми. Она очень волнуется.       Оказалось, Сонми звонила Джину и Намджуну каждый день. Она звонила и каждый день сообщала, как дела, потому что не могла пускать еще пять человек в палату к Чимину. Поэтому и сейчас все уже знали, что Юнги и Чимин едут домой. — Чиминни, — тихий шепот на ушко заставляет Чимина проснуться. — Что, хен? — Вставай, приехали.       Чимин с трудом разлепляет глаза, неуклюже вываливаясь из автобуса и тихонько зевая. Он задумчиво оглядывается по сторонам. Кажется, он совсем забыл, как выглядит их район. — Идем домой, малыш, — говорит Юнги ему на ушко, чуть приобнимая Чимина со спины.       А Чимину чертовски хочется домой.

***

      Никаких больше заданий. Никаких больше поимок преступников. Хватит. Пусть Кан этим занимается, восстанавливает свой авторитет на работе.       Чимину иногда становится плохо. Не так плохо, как раньше, конечно. Просто иногда ему становится тяжело дышать и голова кружится, но Сонми говорит, что это непременно пройдет.       Сонми приходит в гости каждые выходные. Иногда остается с ночевкой, когда Тэ и Чонгук устраивают ночные посиделки за видеоиграми. Сонми, оказывается, очень любит играть. И готовит она ничуть не хуже Джина. Умеет красить волосы значительно лучше, чем Юнги. Она смешная и обаятельная, и вовсе не противная и надоедливая. Юнги сотни раз корит себя за эти слова. — Эй, нуна! — бархатный голос Тэхена окликает девушку, и она отвлекается от игры. — Что? — Прийдешь ко мне на день рождения в следующую субботу? — спрашивает он. — Чонгук наконец-то подарит мне мою новую приставку, опробуем ее втроем. Прийдешь? — Конечно, — не сомневаясь, отвечает Сонми, делает пару резких движений контроллерами джойстика и несколько раз громко щелкает кнопками, — Ха, лошара. Я тебя слила. — В смысле? — недоумевает Тэхен, глядя на экран. — Пиздец, Тэ, ты опять проиграл девчонке, — смеется Чонгук. — Какой позор. — Слушай, закройся, а? — фыркает Тэхен. — Сам бы попробовал обыграть ее. — Ну и попробую, — хмыкает Чонгук, — дай сюда джойстик. — Вам так нравится проигрывать? — смеется Сонми, запуская игру по новой. — Подожди-подожди, нуна, я еще покажу тебе, кто папочка в этом доме.       В ответ Сонми лишь громче смеется. И смех у нее такой заливистый и звонкий, что Юнги и сам невольно улыбается. Чимин, лежащий у него на коленях, тоже смеется, отвлекаясь от новостной ленты и глядя на экран телевизора. Сонми сделала Чонгука в два счета. — Юнги? — шепчет вдруг Хосок, сидящий на диване рядом. Вообще Юнги был безумно счастлив, что когда-то они купили этот громоздский диван. Если его разложить, он, конечно, будет занимать добрую половину гостиной, но зато этот диван в разложенном виде мог вместить всех семерых и еще и Сонми в придачу, даже несмотря на то, что на этом диване двое, Чимин и Намджун, лежали чуть ли не на половину дивана развалившись. — Что, Хоби? — так же шепотом отзывается Юнги.       Хосок зависает взглядом на затылке Сонми и робко спрашивает: — Как думаешь… если я позову ее поужинать со мной, она согласится? — Еще как согласится, — уверенно отвечает Юнги, легонько толкая его в плечо.       Мин долго перебирает пальцами волосы Чимина, с помощью Сонми перекрашенные из бледного розового в теплый насыщенный блонд. Юнги нравится. У Сонми хороший вкус. — Эй, Чиминни, — говорит вдруг Юнги, затерявшись в мыслях, — как ты смотришь на то, чтобы завести щенка? — Никак он на это не смотрит! — возражает Джин. — Никаких собак в моем доме, Юнги. Даже не думай. — Ну хён, пожалуйста, — говорит Юнги. — Глядите-ка, Мин Юнги выучил слово «пожалуйста», — фыркает Джин, смеясь. — Нет, Юнги, никаких «пожалуйста» и никаких щенков. В этом доме только я способен нормально прибраться, никто из вас даже думать об этом не будет. — Я бы тоже хотел щенка, — задумчиво протягивает Намджун. — И я тоже, — поддерживает Хосок. — И я, — добавляет Тэхен, не отвлекаясь от игры. — Вы сговорились все, что ли? — возмущается Джин. — Они еще и меня подговорить пытались, — подает голос Сонми. — Да вы издеваетесь, — вздыхает Джин. — Нас все равно подавляющее большинство, — усмехается Джун. — Ладно, — пожимает плечами Джин. — Ладно, хотите щенка — заведем щенка. Только возиться с ним будете сами. — Двух, — говорит вдруг Джун. — Что «двух»? — недоумевает Джин. — Двух щенков, — поясняет Намджун. — У нас с Юнги разные предпочтения. Он хочет одну собаку, я — другую, так что… — Тогда трех, — встряет Хосок. — Четверых! — поправляет Тэхён.       Джин точно оседает. — Да вы ебанулись, — только и говорит он, закрывая лицо руками.