StarCraft:Путь через тернии

Уважаемые читатели. Если кто не заметил то работа была переработана. Сюжет после 3 главы изменен. Я подробно продумал план произведения и от прошлого развития событий в 5 и 6 главе пришлось отказаться. Но новая версия мне нравится куда больше. И для тех кто гадает "а причем здесь Prototype?" сообщаю что встречи с вирусом Черный Свет не будет почти до конца компании Wings of Liberty. Пока что только Псионное развитие персонажа. Он оставил на столе несколько кредиток и вышел из бара. Путь обратно в его комнату лежал через те же грязные переулки. Он двигался быстро, теперь уже не обращая внимания на псионический фон отбросов. В своих апартаментах он запер дверь, едва войдя в снятую им комнату — куб без окон, втиснутый над приходящим в упадок гидропонным рынком, на один пролет выше вони переулка. Стены были пропитаны десятилетиями никотина и запахом горелого протеина; никто не будет скучать по этому месту. Отработанными и точными движениями он вытащил из-под койки вещмешок и положил его на потрепанный стол. Внутри: сложенный стелс-костюм, спрессованный слой доминионского синтетического полотна и инопланетный доспех — все еще слабо гудящий, его поверхность преломляла желтушный свет комнаты в потусторонний синий. Выкладывая каждую деталь, Макс погрузился в ритуальные движения: проверка микросервоприводов, латание разрыва от стычки на прошлой неделе, проведение голым пальцем по нейроинтерфейсу костюма, чтобы убедиться в чистоте био-связей. Внутренняя часть доспеха была покрыта схемами протоссов, а прямо над сердцем располагался единственный безупречный кристалл. В тишине он почти слышал его резонанс. Процесс облачения в костюм изменился со времен его последней службы — он был уже не просто Призраком, а чем-то более странным, чем-то, что не совсем соответствовало протоколам Доминиона или человеческой анатомии. Сначала подкладка, затем облегающее синтетическое полотно, потом пластины брони — каждая скользила и защелкивалась на месте, словно притянутая магнитом. Шлем он запечатал в последнюю очередь. На мгновение мир исчез за пеленой успокаивающего синего света, а затем все системы костюма ожили. Его ИЛС представил комнату в виде сетки тактических наложений, подсвечивая трещины в потолке и движение крыс под половицами. Макс почувствовал знакомый прилив адреналина, острое чувство предвкушения — это было похоже на возвращение домой, если такое место вообще еще существовало. Он присел рядом с вещмешком, сворачивая оставшуюся экипировку, и открыл канал связи, встроенный в его наруч. Соединение было узконаправленным, неотслеживаемым около тридцати секунд, прежде чем служба безопасности порта перехватит рукопожатие и сожжет псевдоним. Этого было достаточно. Он просканировал местные журналы связи, подтверждая то, что и подозревал: «Гиперион» не был пристыкован, дозаправка была завершена, а краткий прием груза все еще продолжался. Это могло быть его путем внутрь. «Мертвецкий порт» был космической станцией, и крейсер класса «Бегемот» Логичнее было держать чуть в отдолении. «Гиперион» оставался на стационарной орбите в нескольких километрах от станции, связь с которой поддерживалась через челноки. Макс направился к грузовым докам — самой хаотичной и наименее охраняемой части станции. Грузовые доки были гигантской, выдолбленной в астероиде пещерой, где царил вечный сумрак, разрезаемый лишь резкими, белыми лучами прожекторов и вращающимися оранжевыми маячками автоматических кранов. Пространство было заполнено движением: массивные грузовые контейнеры, покрытые вмятинами и инопланетными таможенными штампами, медленно плыли по воздуху, ведомые ревущими антигравитационными погрузчиками. Внизу, между штабелями ящиков, сновали фигуры — оборванные грузчики, суетливые техники в замасленных комбинезонах и хмурые типы с оружием, охранявшие особо ценный товар. Стены терялись в темноте наверху, но их нижняя часть была покрыта слоями грязи, технических предупреждений на трех языках и грубых, непристойных граффити. Воздух вибрировал от низкочастотного гула систем жизнеобеспечения и оглушительного грохота. Каждые несколько секунд раздавался оглушительный лязг — это очередной контейнер опускался на палубу. Этот звук перемежался с пронзительным визгом изношенных сервоприводов, шипением гидравлики и резкими, искаженными голосами диспетчеров из громкоговорителей. Поверх всего этого лежал ковер из человеческих звуков: ругань на разных языках, крики надсмотрщиков, пьяный смех и обрывки деловых переговоров, ведущихся на повышенных тонах. От толп снующих рабочих исходил резкий, кислый запах пота, который смешивался со странными, экзотическими ароматами какого-то груза — то ли пряностей с далекой планеты, то ли гнили от перевозки живых существ. Этот хаос не был угрозой. Он был прикрытием. Для Призрака толпа, шум и суета были идеальной средой, чтобы раствориться и стать незаметным. Псионический шум здесь был другим, чем на променаде — он был проще, состоял из базовых эмоций: усталость, жадность, раздражение, предвкушение. Макс легко отфильтровал его. Он спокойно сканировал эту суету, выискивая свою цель — челнок с эмблемой «Гипериона». Он ждал. Вскоре большой, неуклюжий транспортный челнок с эмблемой «Гипериона» пристыковался. Пока техники и грузчики выгружали припасы, Макс, невидимый, ждал своего шанса у рампы челнока. Двое рабочих, пользуясь моментом, пока автопогрузчик разворачивался, прислонились к контейнеру, чтобы перевести дух. Один был молодой, лет двадцати, с наглой ухмылкой, а второй — мужчина лет пятидесяти, с усталым, но сильным лицом и руками, покрытыми шрамами и въевшейся смазкой. «Она вчера три часа подряд пилила, представляешь? Три часа», — проворчал старший, вытирая пот со лба грязной тряпкой. «Опять что-то не так, Петрович?» — усмехнулся молодой. — «Мазут на коврик принес?» «Хуже. Сварочник новый взял. Плазменный, для гаража. „Очередная игрушка“, говорит. „Ты на свои халтуры тратишь больше, чем зарабатываешь“. И пошло-поехало...» Молодой фыркнул. «Слушай, старик, тебе жену новую надо, а не сварочник. Бросай ее. Найди себе девчонку, которая ценит мужика с руками, а не с кредитами». Петрович на мгновение перестал вытирать лоб и серьезно посмотрел на парня. Его усталый взгляд стал твердым. «Э нет, парень. Мужчина должен нести ответственность за тех, кого любит. А бросить что-то, потому что это доставляет тебе небольшие неудобства — это путь для слабаков. Она ворчит, да... но она моя». Он оттолкнулся от контейнера, и молодой, хмыкнув, последовал за ним. Макс использовал этот момент. Пока их внимание было отвлечено спором, он бесшумной тенью скользнул по рампе и затаился за ящиками с запчастями. Внутри «Гипериона» он оказался в гудящем грузовом отсеке. Отсек был огромным, утилитарным пространством, но в нем чувствовалась жизнь. Это не была стерильная палуба корабля Доминиона. Здесь на переборках виднелись старые боевые шрамы — вмятины и следы от плазменных разрядов, грубо закрашенные серой краской. Пол был истерт до блеска тысячами ботинок, а желто-черные предупредительные линии местами стерлись почти полностью. Вдоль стен громоздились штабеля разномастных контейнеров: стандартные армейские ящики с боеприпасами стояли рядом с яркими гражданскими контейнерами с провизией. В углу, под тусклой лампой, стоял разобранный «Стервятник», его детали были аккуратно разложены на брезенте — кто-то явно занимался им в свободное время. Воздух был густым и имел характерный «корабельный» запах. Основой был металлический, слегка искусственный привкус регенерированного кислорода. Поверх него лежал острый, едкий запах машинной смазки и разогретых проводов. В дальнем углу, где стоял «Стервятник», к этому букету добавлялся слабый, но узнаваемый аромат пролитого топлива. И под всем этим была едва уловимая нотка чего-то человеческого — крепкого, дешевого кофе. Это было странное, почти болезненное дежавю. Все здесь было до боли знакомо: гул реактора, запах смазки, потертые палубы. Это была атмосфера любого военного корабля Доминиона, на котором он служил. Он чувствовал себя так, будто вернулся домой. Но он не был дома. Он был врагом, чужаком, призраком в чужой крепости. Это двойственное чувство — уют узнавания и ледяное напряжение от опасности — было хуже, чем открытая враждебность «Мертвецкого порта». Здесь он инстинктивно хотел расслабиться, и именно это было самой большой угрозой. Он был невидим, и поэтому решил идти по коридорам. Выходя из грузового отсека он слышал шипение гидравлики грузовых лифтов и далекий, методичный лязг, доносившийся из инженерного отсека. Время от времени по интеркому раздавались спокойные, рутинные объявления: «Техникам-ремонтникам явиться в арсенал». Из-за приоткрытой двери в соседний коридор доносились обрывки смеха и приглушенная, тяжелая рок-музыка - должно быть кают компания. Он ощущал присутствие на корабле псионика, вероятно, штатный призрак Рейнора. Его сила приближалась по соседнему, параллельному коридору. На следующем перекрестке их пути должны были пересечься. Макс приготовился, надежно скрывая свое пси-присутствие. Для Макса псионика не была чем-то отдельным. Это было дополнительное чувство, которое вступало в причудливый симбиоз со всеми остальными. Он не просто «слышал» мысли, он видел их цвет, ощущал их текстуру, почти чувствовал их вкус. Пси-поле обычного Призрака Доминиона было для него привычным, стерильным ощущением: на слух — ровный, низкочастотный гул, как от идеально откалиброванной машины; на вид — гладкая, серая, безэмоциональная стена в сознании; на вкус — привкус чистого отмытого стального ножа. Но то, что приближалось по соседнему коридору, было другим. Это было неправильно на всех уровнях. На слух, это была не одна нота, а диссонирующий, тревожный аккорд. Низкий, гортанный гул, похожий на ритуальное пение, смешивался с высоким, нервным дребезжанием, будто мириады насекомых скреблись по стеклу. На вкус, это была смесь запаха гниющей листвы в джунглях, горьких трав и чего-то острого, металлического, как свежая кровь. Но сильнее всего это ощущалось как прикосновение. Ментальные щиты Макса ощутили контакт не с гладкой сталью, а с чем-то вибрирующим и колючим, как необработанный, покрытый кристаллами камень. Эта аура не была пустой. Она была наполнена образами, которые просачивались даже сквозь его защиту: тени, пляшущие в свете костра, переплетающиеся змеи, вкус крови и дыма. Это было не холодное и безэмоциональное поле оперативника Доминиона. Это было нечто темное, живое, вибрирующее, с нотками древней мистики и тщательно подавляемого, но готового в любой момент вырваться наружу безумия. Макс применил еще одну технику своей разработки: силой воли он сместил центр своего ощущаемого присутствия на метр правее себя — призрачный фантом для первой атаки. Он дошел до перекрестка, укрылся за поворотом и посмотрел в противоположный конец. Через пять секунд медленной, размеренной походкой из-за дальнего угла вышла фигура, она не походила на стандартного оперативника. Костюм был матово-черным, его линии были нарушены ритуальными символами, нацарапанными на бронепластинах. Вместо стандартного синего свечения силовых контуров, по его доспеху пробегали тусклые, багровые искры. Человек был высоким и широкоплечим, он двигался не с отточенной эффективностью призрака, а с ленивой, хищной грацией пантеры. Его темное лицо было суровым, а густые волосы заплетены в тяжелые дреды, украшенные мелкими костяными амулетами и гильзами. На шее, на кожаном шнурке, болталась маленькая, уродливая кукла с пуговичными глазами, которая, казалось, слепо взирала на мир. Физически он был почти бесшумен — лишь тихий шорох его ботинок по палубе. Но в голове у Макса его присутствие звучало как диссонирующий хор: низкий, гортанный гул, похожий на шаманское пение, на который накладывался пронзительный, нервный скрежет, будто кто-то царапал металл по стеклу. Псионический «запах» этого человека был густым и сложным. Он пах не стерильностью и рециркулированным воздухом, а влажной землей после дождя, дымом от ритуального костра и острой, медной ноткой свежей крови. Это была аура того, кто давно перестал быть просто человеком и стал чем-то иным, более древним и жестоким. Свет осветил его лицо и Макс сразу узнал его по фото на досье которое когда то получил от своего бывшего руковоства. Это был Габриель Тош, дезертир Доминиона, как и он сам. Он вроде участвовал в каком-то тайном эксперименте над призраками, которое тожзе было признано не эффективным. Тяжелая, мистическая аура Тоша почти физически давила на него, пока тот шел по параллельному коридору. Макс, затаившийся за углом, следил за его приближением. Внезапно, даже не замедлив шага и не повернув головы, Тош совершил неуловимо быстрое движение. Его рука метнулась к поясу и обратно в едином, смазанном росчерке. Не было ни замаха, ни подготовки. Просто щелчок, и что-то темное и тонкое сорвалось с его пальцев. Лезвие со злым, режущим воздух свистом пронеслось через перпендикулярный коридор и с оглушительным, лязгающим «ТХАНК!» вонзилось в металлическую палубу. Оно ударило точно в то место, где Макс спроецировал свой псионический фантом, и задрожало от силы удара, войдя в толстый металл на несколько сантиметров. Только тогда Тош остановился. Он медленно развернул корпус, его тяжелый взгляд уперся в рукоять ножа. Теперь, присмотревшись, Макс смог ее разглядеть. Это был складной боевой нож, но его накладки были сделаны не из пластика или металла, а из гладко отполированной кости, формой повторяющей человеческие бедренные кости в миниатюре. Жуткий, варварский талисман. Тош несколько секунд молча смотрел на свой нож, торчащий из пустого места, его лицо было хмурым и задумчивым. Он явно что-то почувствовал — рябь в эфире, чужое присутствие, — но не мог найти источник. Макс в своем укрытии не дышал, понимая, что его уловка со смещением присутствия только что спасла ему жизнь. Этот человек был не просто псиоником. Он был охотником, и уж точно умел метать ножи. Тош не двинулся с места. Он медленно повернул голову, его взгляд, тяжелый и проницательный, буравил пустоту в том месте, куда вонзился нож. Макс, затаившийся за углом, почувствовал это. Псионические «щупальца» Тоша, колючие и агрессивные, начали прочесывать пространство, ища источник аномалии. Это не было похоже на радарное-сканирование Призрака Доминиона. Это была инстинктивная, хищная работа охотника, его пси щуп словно лапа пантеры прощупывающий нору в поисках добычи. Макс сжал свое пси-присутствие до размеров крошечной, холодной точки, надеясь, что оно затеряется на фоне общего гула корабля. На лице Тоша появилось хмурое подозрение, переросшее в тихий, злой оскал. Он явно что-то уловил — слабое эхо, остаточное ощущение чужого разума, — но оно было настолько мимолетным и тонким, что его нельзя было ухватить. Он фыркнул от досады. «Чертов артефакт, — пронеслось в ментальном плане, даже в мыслях его голос был низким и рокочущим. — С тех пор, как его притащили, пси поле гудит и завихряется, создавая образы в пространстве». Он протянул руку. Воздух вокруг ножа задрожал и пошел рябью от телекинетического усилия. С громким, скрежещущим звуком лезвие было вырвано из металлической палубы. Оно кувыркнулось в воздухе и с идеальной точностью влетело ему прямо в ладонь. Он ловко сложил его, показав накладки из полированной кости, и убрал на пояс. Прежде чем уйти, он бросил еще один долгий, тяжелый взгляд на пустой коридор, словно запоминая это место. Он не был до конца уверен, но его инстинкты редко его подводили. Фыркнув в последний раз, он развернулся и продолжил свой путь. Добравшись до лаборатории, Макс заглянул в щель приоткрытой двери. Лаборатория не была похожа на стерильные научные центры Доминиона. Это было обжитое, рабочее пространство, полное упорядоченного хаоса. В центре комнаты доминировала громоздкая удерживающая платформа, где в кольце из гудящих силовых полей и механических манипуляторов парил первый фрагмент артефакта. Справа, за своим рабочим терминалом, суетился молодой ученый Стетманн; его экраны были загромождены графиками, схемами и изображением из микроскопа с делящимися с бешеной скоростью клетками тараканов. Слева находилась медицинская станция доктора Хэнсон — более аккуратная, с рядами пробирок, микроскопом и большим экраном, на котором медленно вращалась сложная спираль вируса зергов. Вдоль стен громоздились ящики с образцами, инструменты, а сквозь большой иллюминатор были видны далекие, безразличные звезды в перемешку с астеройдным полем. Помещение было наполнено тихим, многослойным гулом. Основной тон задавало низкое, ровное гудение удерживающего поля артефакта. К нему примешивалось тихое попискивание медицинских сканеров, щелчки клавиатуры, по которой барабанил пальцами Стетманн, и мягкое шипение стерилизатора на столе у Хэнсон. Это была тишина сосредоточенной работы, островок науки посреди военного корабля. Воздух был смесью двух противоположностей. Со стороны доктора Хэнсон пахло резко и чисто — антисептиками и озоном от стерилизатора. Со стороны Стетманна — горячей электроникой, реагентами и крепким, слегка подгоревшим кофе. И от небольшой колбы с тканями зерга исходил едва уловимый, но тошнотворно-сладкий, органический запах, который Макс слишком хорошо знал. Из своего укрытия за стойкой с калибровочным оборудованием Макс наблюдал за работой молодого ученого. Рабочее место Стетманна было эпицентром творческого беспорядка: несколько терминалов показывали постоянно меняющиеся графики, рядом валялась стопка пустых кофейных кружек, а в воздухе висела паутина из оптоволоконных кабелей, подключенных к центральному анализатору. Внутри анализатора, в небольшой стазис-колбе, пульсировал живой нервный узел зерглинга. Стетманн, что-то бормоча себе под нос, направлял на колбу тонкий, вибрирующий луч хроно-резонансного сканера, пытаясь найти частоту, которая вызвала бы каскадный клеточный распад. На главном мониторе шла симуляция. Трехмерная модель клетки зерга на мгновение поддалась воздействию, ее мембрана начала истончаться. На лице Стетманна появилось напряженное, предвкушающее выражение. Но затем, с ощутимой скоростью, симуляция показала, как клетка адаптируется: ее внешняя оболочка быстро уплотнилась, изменила структуру и окрасилась на схеме в угрожающе-красный цвет. На экране вспыхнула надпись: «СИМУЛЯЦИЯ ПРОВАЛЕНА. СУБЪЕКТ АДАПТИРОВАЛСЯ». «Проклятье!» — Стетманн со всей силы ударил ладонью по металлической панели терминала. Раздался громкий, глухой удар, который тут же сменился его собственным болезненным шипением. Он отдернул руку, которая тут же начала краснеть, и принялся трясти ей в воздухе, морщась от боли. «Так близко... почему ты всегда адаптируешься?!» — прошипел он сквозь зубы, обращаясь не то к терминалу, не то к образцу в колбе. На противоположной стороне лаборатории, за своей стерильной био-станцией, доктор Ариэль Хэнсон издала тихий, усталый вздох, который был точной копией вздоха Стетманна. Макс перевел взгляд на нее. На ее голографическом дисплее разворачивалась похожая драма. Молекулярная модель синтезированного ею белка-ингибитора успешно прикрепилась к спирали ДНК вируса зергов. На мгновение вирусная клетка стала инертной, и на лице Хэнсон промелькнула искра надежды. Но затем, с пугающей скоростью, вирус перестроил собственную структуру. Новые отростки ДНК, как хищные щупальца, обвились вокруг ингибитора и попросту растворили его. Клетка не просто выжила — она стала еще агрессивнее. Она увидела, как Стетманн с шипением трясет ушибленной рукой, и в ее глазах появилось сочувствие. «Ничего, Бретт. У меня тоже безрезультатно», — мягко сказала она. Ее голос был тихим, но полным тепла, резко контрастируя с холодной сталью лаборатории. — «Ты не можешь спасти всю галактику за одну ночь. Иди отдохни. Мы не победим их, если загоним себя от усталости». Стетманн хотел было возразить, его лицо все еще было искажено отчаянным упрямством, но, взглянув на усталое лицо Ариэль, он лишь понуро кивнул. «Да, доктор. Вы правы». Он бросил последний, полный ненависти взгляд на колбу со своей мучительницей и поплелся к выходу. Хэнсон еще с минуту смотрела на свой экран, на котором пульсировала схема победившего вируса. В ее взгляде смешались научное восхищение его совершенной, безжалостной адаптивностью и глубокий ужас перед тем, что эта «совершенная» жизнь несет остальной вселенной. Она чувствовала на своих плечах жизни всех колонистов, которых поклялась спасти. С тяжелым вздохом она выключила терминал, решив последовать собственному совету. Лаборатория погрузилась в тишину, нарушаемую лишь гудением очистителя уборщика и низким, ровным гулом артефакта. Это был идеальный момент осмотреть артефакт без помех. По его костюму пробежала легкая рябь, и Макс снова стал видимым, выходя из тени за стойкой с оборудованием. Его ботинки тихо щелкнули по металлической решетке пола. Все его внимание, все его обостренные чувства были прикованы к объекту в центре лаборатории. Внутри него, наследие Изначальных откликнулось на этот источник силы не как на угрозу, а как на давно потерянного родственника. В центре комнаты, на антигравитационной платформе, парил он. Первый фрагмент артефакта. Это не был просто камень или кусок металла. Он казался живым. Его поверхность, испещренная светящимися золотыми глифами, которые медленно, гипнотически перестраивались в новые, немыслимые узоры, казалось, была сделана из застывшего, жидкого Космического мрака. Он не светился — он излучал теплое, едва видимое сияние, которое затапливало лабораторию мягким светом, контрастирующим с холодным блеском корабельных ламп. Но самым сильным было ощущение. Псионическое гудение, которое он чувствовал, было не просто звуком. Это была гармония. Идеально настроенный хор, поющий на языке математики и мироздания. Это была песнь чистого, абсолютного порядка, полная созидательной, а не разрушительной мощи. Для Макса, чья жизнь состояла из насилия, хаоса и смерти, это ощущение было почти болезненно прекрасным. Он чувствовал, как что-то внутри него, та часть, что досталась ему от воинов в кристалле, тянется к этому свету, к этой песне. Это был не приказ и не шепот. Это было приглашение. Непреодолимое желание подойти ближе и понять. Он знал, что должен. Сняв перчатку, он протянул руку и коснулся мерцающего поля, окружавшего артефакт. Сначало ничего не произошло, но затем постепенно Макс почувствовал магкий гул. Затем он будто почувствовал что его мозг легонько ощупывают пальцами, начинают мягко мнуть в нежном массаже. Это было так будто ты никогда не знал что тебе нужен массаж мозга, но теперь когда тебе его делают, ты в воссторге от этих ощущений. Макс не заметил как опустил все щиты со своего разума отдаваясь чувству абсолютного расслабления. Постепенно в расслабляющем гуле белого шума перед его взором стала вырисововаться картинка видения. Он не хотел уходить от этого чувства неги, но артефакт будто аккуратно подхватил его голову под затылком и настойчиво ткнул его в это видение. Все вокруг померкло. Из тьмы вплыл вид на темную лабораторию. Его сознание, как «камера», парило в тускло освещенном помещении с металлическими стенами. В центре стояла огромная прямоугольная емкость, способная вместить слона, ее толстые, зеленоватые стекла искажали вид мутной, зеленоватой жидкости внутри. Что-то массивное и живое медленно двигалось в этой питательной взвеси. Его «взгляд» против воли потянуло вперед, он прошел сквозь стекло и погрузился в мутную жижу. Здесь, в тишине, мимо него медленно проплывали детали: длинная, зазубренная, но острая, как бритва серповидная конечность, гладкая, изогнутая налобная пластина, похожая на лоб протосса. Вокруг невидимого тела то и дело вспыхивали короткие, хаотичные псионные завихрения — нестабильная, ядовитая смесь фиолетовой ярости зергов и холодного синего света протоссов. Эти вспышки на долю секунды освещали изнутри гигантский, уродливый силуэт. Внезапно из глубины на него уставились два узких, горизонтальных разреза, вспыхнувших ледяным, голубым огнем. Это были глаза. Полные не животной ярости, а холодного, осмысленного презрения. Существо медленно повернулось, и мутная пелена расступилась, явив его целиком. Это была химера. Кошмарное, богохульное слияние двух рас: гладкая, развитая мускулатура и вытянутый череп протосса были покрыты наростами из зазубренного, как у зерга, хитина. Это было создание, которого не должно было существовать. «Камера» резко отдалилась, вынырнув из колбы. В поле зрения попал рукав идеально белого лабораторного халата и спокойная, бледная рука человека. И перед тем, как видение сменилось, картинка несколько раз мигнула, как при помехах. В эти доли секунды белая ткань и бледная кожа исчезли. На их месте Макс увидел руку, сотканную не из плоти, а из самой тьмы Пустоты, из которой сочились крошечные, умирающие искорки света. Стерильная лаборатория исчезла так же резко, как появилась, вновь погрузив Макса в непроглядный мрак. Затем из этой тьмы начали выплывать силуэты. Сначала это были лишь тусклые, мерцающие точки — сотни, тысячи, десятки тысяч, миллионы… Они заполняли пространство до самого горизонта, если бы горизонт был виден в этой кромешной тьме. Каждая точка вспыхивала ледяным, синим огнем, и Макс с леденящим ужасом осознал, что это глаза. Глаза тех самых противоестественных существ, что только что копошились в колбе. Целый легион, бесконечная армия химер, застывших в ожидании. Взор Макса, его «камера», висел примерно в пяти метрах над этой шевелящейся массой синих огней. Следующее, что он увидел, были два огромных, багрово-красных глаза, вспыхнувших высоко над морем синих огоньков.  Они горели, как раскаленные угли, пробиваясь сквозь тьму. Постепенно, будто освещаемый своим собственным зловещим свечением, из мрака начал выступать остальной силуэт. Это был некто Иной. Темный, исполинский силуэт, массивный и ужасающий, нависал над легионами своих созданий. Его мощь была такой, что казалось, сам воздух вокруг него поглощался, оставляя лишь вакуум и страх. Красное свечение от его глаз и тела не просто освещало – оно окрашивало бесчисленные легионы жутких монстров в кроваво-красные тона. Он был не просто лидером. Он был темным богом, прародителем этой армии, олицетворением их извращенной природы, и от него исходила древняя, всепоглощающая злоба. Тьма отступила, явив поле битвы. Руины терранского города, охваченные пламенем. Макс парил над улицей, заваленной остовами осадных танков и телами морпехов. Внизу, с неестественной, жуткой дисциплиной, двигались легионы зергов. Они не неслись хаотичной волной. Они наступали слаженными отрядами, обходя горящие здания и концентрируя огонь на уцелевших бункерах. А на вершине полуразрушенного небоскреба стоял он — один из гибридов. Он не сражался. Он просто стоял, раскинув руки, и Макс чувствовал, как от него исходят холодные, властные псионические приказы, превращающие дикий Рой в послушную, эффективную армию. Это было рабство. Но затем картинка рвется, сменяясь другой с оглушительным треском. Первобытный мир, утопающий в лиловых джунглях. И здесь тоже были зерги, но они были другими. Свободными от воли Темной сущности. Первобытными. Они не маршировали. Они неслись, как река из клыков и когтей, в их коллективном разуме не было ничего, кроме чистой, незамутненной ярости и голода. И их целью был один из гибридов. Монстр пытался отбиваться, его пси-удары разрывали десятки тварей, но на их место вставали сотни. Дикий Рой набросился на него, как стая акул на раненого кита, и с диким остервенением начал рвать его на части. Вдалике на холме стояла фигура напоминающая Королеву Клинков, но что-то было в ней другим. Видение оборвалось, оставив в сознании Макса оглушительное прозрение. Рой не был един. Существовало две его ипостаси: послушные марионетки, ведомые Темным существом из Пустоты, и дикая, первобытная сила, которая ненавидела их так же сильно, как и все остальное. Рой был расколот. Последний удар был самым сильным. Реальность вокруг Макса сгорела, сменившись огненным миром под багровым, затянутым пеплом небом. Чар. Земля под ногами была черным, потрескавшимся обсидианом, а горизонт прорезали реки лавы. Воздух пах серой и гарью. И в центре этого ада, окруженная ревущим, кишащим морем своего Роя, стояла она. Королева Клинков. Ее костяные крылья хищно изгибались за спиной, глаза горели адским огнем, а все ее существо излучало ауру абсолютной, неоспоримой власти. И тут на Макса обрушилось все. Не просто образ — он почувствовал ненависть всего сектора Копрулу, сконденсированную в один-единственный, душераздирающий миг. Он услышал предсмертные крики морпехов на Тарсонисе, почувствовал горечь и ярость Джима Рейнора, ощутил скорбь протоссов по своим павшим воинам. Это была волна боли, обвинений и ужаса, цунами коллективной травмы, которое грозило поглотить его разум. Его собственное, вбитое годами доминионской пропаганды отвращение к ней было лишь каплей в этом океане. Но сквозь этот рев ненависти, из самого сердца артефакта, пробился другой сигнал. Не эмоция. Не мысль. Это была чистая, холодная, математически точная уверенность. Как аксиома, не требующая доказательств. Как фундаментальный закон вселенной. Это чувство пронзило хаос, как луч света пронзает тьму, и впечаталось в мозг Макса: Эта женщина. Этот монстр. Эта убийца миров. Она — ключ. Ощущение первостепенной, абсолютной, космической важности. Уверенность в том, что ее существование, ее выживание, было единственной переменной, которая имела значение в грядущем уравнении гибели всей галактики. И что она, вопреки всему, что сделала, и всему, во что он верил, должна жить. Видение оборвалось. Макс отшатнулся от контейнера, тяжело дыша, его сердце колотилось о ребра. Обрывки чужих миров и пророчеств все еще хаотично метались в его голове. Но сквозь этот ментальный шторм он почувствовал нечто новое. Тишину. Пульсирующая мигрень, которая была его постоянным спутником со времен храма, исчезла. Напряжение в черепе, похожее на туго затянутый обруч, ослабло. Он почувствовал, как его собственное пси-поле, до этого растрепанное и хаотичное, уплотнилось, собралось воедино. Это было похоже на то, как ему объясняли контроль в Академии. До храма его дар был десятком тонких, непослушных нитей, которые он с трудом удерживал. После контакта с Хранителем нитей стали тысячи — спутанный, неуправляемый клубок. Но сейчас, после «массажа» артефакта, эти тысячи нитей сплелись в несколько сотен прочных, веревок. Он чувствовал их вес, их мощь, и впервые — полный, абсолютный контроль над ними. Исчез тот порог усилия, который раньше требовался, чтобы просто сдвинуть предмет. Он осознанно махнул рукой в сторону лабораторного стула. Тот без малейшего напряжения взмыл в воздух и замер. Легко. Естественно. Его взгляд снова упал на артефакт, и вместе с новым уровнем контроля пришел новый уровень понимания. Воспоминания Кхусар внутри него откликнулись на структуру артефакта. «Тонкое взаимодействие с веществом. Суб-атомное конструирование. Почерк Великого Цикла. Зел-Нага. Ульнар». Мысли были не его. Они были чужими, но кристально ясными, как аксиома из учебника. Они всплыли в его сознании без всякого усилия с его стороны. И последняя мысль заставила его похолодеть. «Стоп! — он мысленно вскрикнул, отшатнувшись уже не от артефакта, а от самого себя. — Какой, к черту, Ульнар?!» Он никогда не слышал этого названия. Оно не фигурировало ни в одном брифинге Доминиона. Это знание не принадлежало ему. Оно было вложено в него. Древнее существо не просто поделилось с ним силой. Оно пустило корни в его разуме. Он все еще стоял, тяжело дыша, пытаясь отделить чужие, пророческие образы от своей собственной реальности. Мир казался тонким, ненастоящим. Но его натренированный слух уловил далекие, приближающиеся шаги. Инстинкт выживания, отточенный до остроты его нового клинка, взял верх над ступором. По его телу пробежала легкая рябь, и он, активировав маскировку, бесшумно скользнул за массивную удерживающую платформу артефакта. Дверь лаборатории с шипением открылась, и внутрь вошел уборщик. Это был пожилой, уставшего вида мужчина, который, судя по всему, проделал эту работу уже тысячу раз. Он катил перед собой антигравитационный очиститель, который парил над полом и тихо гудел. На ушах у него были старые наушники, из которых доносилась какая-то бодрая, бравурная музыка, совершенно не соответствующая тишине лаборатории. Мужчина принялся за работу с видом человека, которому глубоко наплевать на все вокруг. Его очиститель, испуская слабые звуковые импульсы, поднимал с пола пыль и мелкий мусор. Он методично прошел по всей комнате, тщательно обходя рабочие места ученых. Подойдя к платформе с артефактом, он даже не удостоил ее взглядом. Для него это был просто еще один громоздкий предмет, вокруг которого нужно было убирать. Он провел очистителем у самого основания платформы, зевнул, почесал спину и покатил свою машину к выходу. Для него тайна вселенной, ключ к спасению галактики, была лишь помехой, мешающей вымыть пол. На обратном пути к грузовому отсеку Макс двигался быстро, но осторожно. Он обходил патрули, пропускал мимо спешащих по своим делам техников, оставаясь невидимой тенью. Его маршрут пролегал через главный коридор, ведущий к лифтам на мостик. И тут он услышал их голоса. Он мгновенно скользнул в техническую нишу за переборкой. Через мгновение мимо прошли двое. Джим Рейнор и Мэтт Хорнер. Рейнор выглядел именно так, как его описывали в досье Доминиона, только гораздо более уставшим. Щетина покрывала его подбородок, мощный револьвер в кобуре на поясе, а от его потертой формы пахло виски и сигаретным дымом. Он шел тяжелой, шаркающей походкой человека, который несет на плечах весь мир. Рядом с ним капитан Хорнер был его полной противоположностью: идеально выбрит, китель застегнут на все пуговицы, осанка прямая. Он говорил с командиром с уважением, но без подобострастия. «Знай я действую не спонтанно куда понесет ветер и Я все еще не уверен насчет всего этого, Мэтт», — проговорил Рейнор, его голос был хриплым. — «Помочь доктору Хэнсон было правильно, Адютант с Тарсониса может дать нам что нибудь стоящее против Менгска, а Артефакты и дела с Тошем единственное что позволяет держать нас на плаву и наращивать наши силы. Но мне иногда кажется что работая на Мебиус мы просто копаем себе могилу поглубже». «Сэр, я верю Вам.», — ответил Хорнер, его тон был спокоен и уверен. — «Данные адъютанта, артефакты... все это ведет куда-то. Хотя нам пока больше некуда двигаться и открыты лишь эти пути, не следует терять бдительность...». Макс замер, расширив свое пси-восприятие и осторожно коснувшись их разумов. Разум Рейнора был похож на шторм. Хаотичный вихрь из образов выжженных миров, грохота выстрелов, запаха крови и горечи предательства. В самом центре этого шторма, как незаживающая рана, постоянно вспыхивал образ женщины с огненными волосами — Сары Керриган. Но под всем этим хаосом и болью Макс почувствовал нечто незыблемое, как скала — глубинную, отчаянную верность своим людям. Сильный разум наделенный тактическим гением. Врожденная харизма и аура коммандира. Это был не герой повстанцев из пропаганды. Это был надломленный человек, который продолжал сражаться только потому, что не мог позволить себе остановиться. Разум Хорнера был крепостью. Кристально чистая, упорядоченная структура из принципов, долга, чести и непоколебимой веры в их дело. В нем не было хаоса, лишь стальная уверенность в том, что они поступают правильно, и бесконечная преданность своему командиру и команде. Он не просто верил в идеалы — он был их живым воплощением. Он был совестью этого корабля, якорем, который не давал шторму в душе Рейнора поглотить его окончательно. И еще он переживал как бы на Геперион не нагрянула его(не по его желани) - жена. «Мира Хан, - подумал Мэтт. - и зачем я согласился на ту ставку.» Вернувшись в грузовой отсек, Макс обнаружил, что тот пуст и тих. Последний челнок на «Мертвецкий порт» ушел. Он оказался в ловушке на флагмане повстанцев. Но его разум, натренированный на поиск нестандартных решений, уже прокладывал новый маршрут. Он нашел то, что искал, на одной из нижних, редко используемых палуб — аварийный шлюз для сброса мусора, направленный аккурат в сторону станции. Внутри шлюзовой камеры было тесно и пахло Бытовым мусором. Макс подошел к панели управления и, взломав защитный код, вручную отключил предохранители системы выравнивания давления. На экране вспыхнула красная надпись: «ВНИМАНИЕ: СИСТЕМА БЕЗОПАСНОСТИ ДЕАКТИВИРОВАНА». Он встал в центре камеры, сгруппировался и нажал кнопку открытия внешнего люка. Сначала не произошло ничего, а затем раздался оглушительный рев. Весь воздух из шлюза устремился в вакуум, превратившись в яростный поток, который подхватил Макса и выстрелил им в космос, как камнем из рогатки. Рев мгновенно сменился абсолютной, мертвой тишиной. «Гиперион» стремительно уменьшался за его спиной, а впереди, в нескольких километров, висел «Мертвецкий порт». Вокруг своего тела он сформировал тонкое, едва мерцающее псионное поле — невидимый кокон, который защитил бы его от вакуума в случае пробоя в костюме. Он летел, корректируя свою траекторию едва заметными телекинетическими импульсами, используя крошечные обломки космического мусора как точки опоры, чтобы подправить свой курс. Он вошел в искусственную атмосферу станции там, где она была наиболее тонкой. Тишина сменилась тихим шепотом, который быстро перерос в ревущий вой ветра. Гравитация станции схватила его и потащила вниз. Земля неслась навстречу с ужасающей скоростью. Обычный человек превратился бы в кровавое пятно. Но за пять метров до столкновения с крышей одного из складов Макс резко затормозил. Его тело окуталось видимым синим сиянием, когда он подхватил себя мощным телекинетическим захватом. Инерция погасла, и он плавно, как перышко, опустился на ржавый металл крыши, не издав ни единого звука. Вернувшись в свою убогую комнату, Макс долго сидел в тишине, глядя на стену. Он снял инопланетный доспех, и теперь его тело, облаченное лишь в тонкий стелс-костюм, казалось уязвимым. Его разум был полем битвы, где пророческие видения сражались с ледяной логикой Призрака. План простого выживания, побега в дальний угол сектора, теперь казался наивным и бессмысленным. Некое шестое чувство, наследие Хранителей Кхусар, теперь гудело в нем, как камертон, настроенный на одну-единственную ноту — на артефакт. Это было не просто знание. Это была абсолютная, не требующая доказательств уверенность: этот артефакт и этот потрепанный крейсер «Гиперион» были эпицентром грядущей бури, которая определит судьбу всего сектора. И он, Макс, по какой-то злой иронии судьбы, оказался прямо в ее сердце. Мысль о том, чтобы просто улететь, теперь ощущалась как дезертирство. Не перед Доминионом. Перед чем-то гораздо большим. Он должен был остаться рядом. Не просто наблюдать, а проследить, чтобы у этой истории был шанс на не самый паршивый финал. Но была и другая причина, более личная и почти пугающая. Он думал о людях. О Рейноре, в чьем разуме бушевал шторм из вины и долга, но чья верность своим людям была незыблемой скалой. О Хорнере, чей разум был кристально чистой крепостью идеалов. Он думал о смехе в баре, о перебранке техников, о той странной, хаотичной, но живой атмосфере товарищества, которая царила на «Гиперионе». Всю свою жизнь он был инструментом. Одиноким, эффективным, безликим. Его «товарищами» были другие такие же сломленные и перестроенные оперативники, готовые в любой момент вонзить ему нож в спину по приказу. Здесь же он увидел нечто иное. Банду наемников, отбросов и идеалистов, которые сражались не за деньги и не из-за страха. Они сражались друг за друга. Впервые за всю свою жизнь он почувствовал укол эмоции, которой не знал названия. Что-то похожее на зависть. Или на надежду. Он понял, что хочет быть частью этого. Не просто использовать их, чтобы добраться до артефакта. А быть с ними. Он был бы не прочь стать их товарищем. И эта мысль, такая простая и такая невозможная, интриговала его.