И ответом станет «да»

— Принцесса? — слово, такое привычное и приклеенное к ней навеки, звучит в густом зябком воздухе подобно удару. Иона напрягается и торопливо обводит глазами округу: безмолвные гиганты деревьев, потонувшие в молочном густом тумане, влажная проплешина песка, а за ней — мутная, холодная вода. Привычная, знакомая картина — из-за непогоды их банда так и не продвигается дальше, чем на километр, а озеро — насмешливое, безмерно огромное тянется и тянется вперёд. Голос заставляет её вздрогнуть и обернуться, а потом она заливается смехом, торопливо и облегченно. Человеческий силуэт, которого она так испугалась вначале, оказывается Хаком — всего лишь Хаком, и никаким ни врагом. Слышится всплеск, затем всё стихает. Туман тянется вокруг своими ленивыми пальцами, и сквозь его обрывки вдруг показывается мужская фигура. — Что вы здесь делаете, принцесса? — лукавый блеск темных омутов глаз. Небрежно вскинутая рука, пальцы скользят по влажным прядям, зачёсывая их назад. Иона сглатывает: простой жест вызывает в груди лёгкий трепет. Чувствуя, как алеют щеки и воздух толчками уходит из-под ребер, она способна только неловко склонить голову и вплестись пальцами в подол платья. Прохладная ткань скользит по рукам, но успокоения от этого привычного действия нет. Шуршит одежда: Хак торопливо одевается, а в висках у него стучит — бешено и отчаянно громко, как молотком по наковальне. Вопрос так и остается без ответа. Быстрый взгляд её вопросительно взлетает вверх, она дергается, как ошпаренная, шипит сквозь зубы и рассеянно опускается прямо на траву, не в силах смотреть на эту загорелую, крепкую грудь, испещренную многочисленными незаживающими рубцами. «Это уродливо», — скажет человек, непривычный к тому, чтобы видеть запекающуюся корочку крови и бурые капли на одежде; чтобы слышать оглушительный лязг оружия, крики, стоны; чтобы тонуть в этом смраде и безумии. «Красиво», — лихорадочно мелькает в голове Ионы, и она вновь упрямо отводит глаза. Хак молчаливо усаживается рядом, скрещивая ноги в позе лотоса и наклоняясь вперед, чтобы видеть её лицо. Одеваться он, видимо, не торопится. И зря. — Что-то случилось? — глаза его почти напротив — холодные, прекрасные. Совсем как звездное небо. — Уже поздно, детишкам давно пора спать. — Не хочу, — Иона фыркает, притворно дуется, а сама, конечно, не знает, куда девать взгляд. Принимается рассматривать деревья вокруг, затем оглядывается назад, будто проверяя, не проснулся ли кто ещё. Бесполезно, её так и тянет снова посмотреть, и в голове так и бьется: «Ещё раз, только один раз. Потом я сразу же пойду спать». Взгляд, брошенный из-под полуопущенных дрожащих ресниц, болезненно стыдлив и отчаян. Хак замечает это в ту же секунду — не заметить такое просто невозможно — и давится проглоченным вздохом. Шея его горит, внутри тяжело пульсирует сердце — неповоротливое и горячее, как раскалённое железо. От этих девичьих взглядов и ужимок ему совсем плохо, вот-вот слетит с катушек, и единственное, что удерживает его в рамках разумного — далёкие слова принцессы: «Пожалуйста, не шути так больше». Хак красив просто непозволительно, и он это без сомнений знает: тут и сомневаться не приходится, когда девушки из деревни липнут так настойчиво и нахально. Но Иона — эта чудачка — смотрит на него совсем по-другому: стыдливо и внимательно. Щёки её алеют тоже, делая всё очаровательней с каждым вздохом, влажные от недавнего дождя волосы вьются милыми колечками, а глаза… Глаза, пронзённые невыносимой, неясной ему тоской, цепляют и давят. — Что случилось, принцесса? — твёрдо спрашивает он и тянет руку к её щеке. Непроизвольно. А одёрнуть себя — слишком поздно, да и не хочется уже. Девушка вздрагивает, жмурится, но не отводит ловкие пальцы в сторону — позволяет лечь им на разгорячённую кожу и гладить неуловимо нежно. Судорожный вздох, будто она вот-вот задохнётся, слетает с губ: — Ничего. Хак хмурится и наклоняется ещё ближе, так, что она уже может ощутить неторопливый жар его тела. Ещё немного, и у неё самой поднимется температура. И тогда Иона говорит себе: «Хватит». Она прощает себя за то, что мысли её — слишком откровенные и неправильные, за то, что смотрит на Хака теперь совсем иначе. За всё, что касается его и своих чувств. Она прощает себя и прижимается к Хаку тесно и жадно, со смущением ведя пальчиками по острым оголённым лопаткам и прислоняясь лбом к горячей, влажной от капель груди. А мужчину пробирает дрожь, и смотрит он на неё, как на чужую. — Не обращай внимания, — бормочет Иона и отчаянно пытается спрятать пылающие щёки. — Давай просто побудем так. — Принцесса? — хрипло и недоумённо шепчет Хак, очевидно намереваясь о чём-то спросить. И не может, потому что и сам, кажется, понимает, что один безобидный вопрос может порушить все границы между ними, и что будет тогда — никому неизвестно. — Пожалуйста, — она жмётся к нему исступлённо, будто готовая вот-вот к тому, что её отгонят в любой момент как надоедливую собачку, и давит в себе облегчённый вздох, когда сильные руки смыкаются вокруг неё. — Вы сегодня такая странная, принцесса, — улыбается неслышно Хак и, моля всех Богов о том, чтобы она не заметила, касается неуловимо губами её встопорщенного затылка. — Очевидно, у Вас жар. Или это я нездоров. Иона ахает сквозь зубы, потому что она-то всё прекрасно чувствует: и потаённый поцелуй, и скрытую ласку в словах. Она улыбается и стискивает талию Хака изо всех своих сил, потому что теперь знает ответ на единственный вопрос. На вопрос, что не даёт покоя столь давно. И ответ на него — вот чудо — «да».