Не заводить детей и собак

За несколько месяцев службы Валентин узнал о своем начальнике — и время от времени любовнике — довольно много, что-то случайно, что-то намеренно. Он знал, какой шадди пьет Савиньяк; знал, что будучи недоволен, тот становится особенно логичен — и не сомневался, что точно такие же внимательные глаза наблюдают за ним самим. Больше всего о человеке говорит его дом, но Валентин больше не бывал у Лионеля, а с прошлого раза мало что успел увидеть. К себе он также не приглашал: когда бывала охота, им вполне хватало кабинета с удобными креслами и столами, а также плотно закрывающимися дверьми. Рождение принца Октавия отмечалось в один день с похоронами покойной королевы? rак канссильер, Савиньяк не должен был иметь к нему никакого отношения. Однако еще две недели Лионель, решительно отодвинув от дел капитана королевской гвардии и церемонимейстера, перевернул с ног на голову — или с головы на ноги — весь дворец. Дела канссильерства он на это время почти полностью переложил на помощника. Наблюдая со стороны, Валентин задавался вопросом, почему прочие дворцовые чины беспрекословно терпят подобное вмешательство. По старой памяти? Но с времен до Излома во дворце остались только слуги, все, кто стоял выше, сменились. Это Лионель Савиньяк — других объяснений не было. Этот день прошел, как ему и было положено, чинно и в то же время празднично. Валентин по привычке наблюдал за Лионелем. В обычное время, отдаваясь работе, Лионель мог быть весел, раздражен, утомлен, спокоен, наконец, — но сейчас он стоял, как статуя в траурном мундире, с совершенно бесстрастным лицом, и мог, казалось, стоять так бесконечно. Валентин тоже отлично умел изображать фамильный портрет галереи Дома Волн. Так он и поступил. Плавно переходя из скорби в радость, день окончился. Валентин предполагал, что Лионель перед отъездом зайдет в кабинет, но поздно вечером узнал, что Савиньяк покинул дворец, как только закончилась церемониальная часть. Валентин заколебался. Во-первых, явиться без приглашения, да еще в такое время, было полным неприличием. Во-вторых, дела, о которых он собирался посоветоваться, могли подождать до завтра и даже до послезавтра. В-третьих, Валентин не был уверен, что Лионель правильно поймет его визит — или, наоборот, поймет слишком правильно. А в-четвертых, ему просто очень хотелось сличить дневного Савиньяка с вечерним. В особняке было темно и тихо. Граф не принимал, но Валентин все-таки настойчиво попросил доложить о своем приезде. Подобное поведение было совсем не в его привычках, но то ли любопытство, сгубившее кошку, то ли что-то еще привело его сюда через ночную Олларию. Валентин удивлялся сам себе, проходя полутемными комнатами. Наука человеческих взаимоотношений давалась ему тяжелее, чем, к примеру, фехтование. Жермон Ариго и даже Арно были в ней куда лучшими учителями, чем Лионель Савиньяк, но именно сейчас Валентин чувствовал себя так, будто сдавал экзамен. Он был уверен, что найдет Лионеля в обществе бутылки и бокала. Как Валентин уже заметил, от своей любимой "Слезы" Савиньяк становился веселее и еще острее на язык. Бутылка действительно была, и бокалы стояли на столе — два, полные и нетронутые. Лионель сидел в кресле. Он не встал навстречу гостю, лишь кивнул. — Что случилось, Валентин? Валентин еще раз убедился, что надо было четырежды подумать, прежде чем являться сюда. Во-первых, Лионель снова был в траурном, во-вторых, эта непривычная неподвижность и молчаливость в ожидании ответа — только голос и был живым и, кажется, слегка севшим, как после крика на ветру. — Я не должен был вас беспокоить, — сказал наконец Валентин. — Увидимся завтра. — Выпейте, раз пришли, — Лионель взял один бокал, пригубил и отставил. Валентин сел к столу и также отпил не больше глотка. Взгляд его зацепился за свечи на столе — ничего особенного, на улице давно стояли не сумерки, а настоящая ночь, но... Свечей было четыре. Валентин поставил бокал обратно и отвел взгляд от подсвечника, чтобы не выдать догадку. В данном случае он готов был быть слепым, глухим и даже дураком.